Румия - Мария Омар

Он через стол целует Румию в щеку и рассказывает, как сегодня его похвалил начальник. А у нее не выходят из головы та девочка и ее грустный взгляд.

– Тебе неинтересно? – спрашивает Тимур.

– Прости, я задумалась. Ты молодец, не зря столько сидел над проектом.

– Да, представляешь, все получилось даже лучше, чем думали!

– Хорошо! А я ходила в две школы сегодня.

– Опять? Мы же вроде решили, что в государственную не пойдешь.

– В частный центр тоже заходила, но там не мой профиль. С малышами играть, рисовать, лепить. Нагрузка небольшая – три часа в день.

– То что надо. Отработала – и все, зато и ужин успеешь приготовить, и дома прибраться. А если с утра до вечера в школе пахать, будешь уставать. Ты же сама жаловалась, что система не дает работать творчески. А в центре классно – поиграла, ни контрольных, ни оценок, ни экзаменов, дети маленькие, не огрызаются, не спорят.

– Мне неинтересно, Тимур. И вообще, я хочу быть дизайнером.

– Я думал, тебе нравятся дети.

– А при чем тут это?

– Ну не знаю, по мне, работать в центре очень удобно. И это ближе к творчеству.

– Ну да, с одной стороны. И ездить не надо.

– Вот! Знаешь, сколько я времени в пробках теряю!

– Но зарплата меньше, чем в школе.

– Насчет денег не беспокойся, мне обещали прибавку.

– Хорошо. Я подумаю.

Румия убирает со стола тарелки и готовит чай. Пока Тимур принимает ванну, она открывает альбом. Девочка-подросток на вчерашнем рисунке выглядит поникшей.

Темнеет в Алматы непривычно рано – говорят, из-за гор. В Актобе в это время еще светло. Тимур, идя с работы, обычно берет напрокат кассеты. Он любит боевики, Румия – что-нибудь романтическое. Чтобы никому не было обидно, три дня они смотрят боевики, три дня – мелодрамы, по воскресеньям – комедии. Тимур во время душевных терзаний героев поначалу мужественно сидит рядом, потом засыпает. Румия заметила, что он не выносит истеричных женщин даже в кино, а она не может смотреть сцены насилия. Когда на экране разыгрывается скандал, Румия делает звук потише, а если предчувствует страшное, выходит в кухню попить воды.

Сегодня вторник, смотрят «Призрак».

– Тебе понравится, – сказал Тимур, когда принес кассету.

Фильм и вправду хороший. Когда герой Патрика Суэйзи навсегда уходит, Румия вытирает украдкой слезы. Тимур обнимает ее и привлекает к себе:

– Пойдем.

В спальне она чувствует в темноте его кожу, колючую щеку на своей щеке, большие теплые руки. Ей приятны его объятия: они окутывают ее дрожащее тело, как кашемировый шарф. Не стучит сердце от страсти, нет мурашек, не хочется танцевать, зато слышен каждый его выдох и вдох. Она растворяется, как холодные сливки в горячем чае. В этот момент есть только он, а ее нет. Нет ее сухих губ, зажмуренных глаз, сомкнутых на его спине рук. Вся она – только в мыслях. Почему он никогда не говорит, что любит? И не спрашивает, любит ли она его. А если спросит, что она ему ответит?

Когда все кончено, Румия тихонько встает, идет в ванную, потом долго лежит на кровати без сна. Слушает, как он спит. Трогает свой живот, холодный, как у лягушки. Нюхает пальцы – они ничем не пахнут.

Глава 2

Амир и Дамир

1995, поселок П. под Актобе – Актобе

Маму выписывали перед Первым мая. Дядя Берик сам предложил съездить за ней в город. Папа поначалу отказывался, но абика сказала:

– При чем тут Берик? Женщины вечно намутят, а мужику страдай.

Папа согласился.

– Можно я с вами поеду? – спросила Румия.

Он кивнул.

Мама накануне передала записку, чтобы привезли пеленки и два маленьких одеяла, которые она готовила к родам: одно синее, расшитое белым кружевом по бокам, – для мальчика, второе – желтое – если вдруг будет девочка. Она запретила врачу сообщать ей пол на УЗИ.

– Наверное, хочет отдать женщинам в роддоме, – складывая вещи, сказала абика. – Сейчас не каждый может это купить, а ей ни к чему хранить, расстраиваться.

Папа приноровился прыгать по дому на здоровой ноге без костылей. Два последних дня он не пил, и, хотя лицо у него до сих пор было опухшим, абика радовалась:

– Айсулу приедет – хоть запаха водки не будет.

Румия села в машину сзади, за папой, и иногда протягивала вперед руку и дотрагивалась до его чисто выбритой щеки. Он всю дорогу молчал, а дядя Берик рассказывал, что купил голубую эмаль и, пока они приедут, его сын покрасит ларек.

– Еще лучше старого будет! – сказал он воодушевленно, повернулся к папе, но не получил ответа и снова стал смотреть на дорогу.

Раньше Румия никогда не думала, какой дядя Берик, как он выглядит, он просто всегда был рядом. Но после происшествия с его сыном она словно видела его впервые и мысленно сравнивала с отцом.

Оба они были смуглыми, дядя Берик чернее, под его пористым носом кустились усы. Папино лицо было гладким – только когда он пил, становилось одутловатым и живые карие глаза прятались под нависшими веками. Папа был выше и более подтянутым, ходил спокойно, даже важно. Дядя Берик, несмотря на большой живот и пятилетнюю разницу в возрасте не в его пользу, двигался быстро и суетливо.

На свадебной фотографии папа был чернобровым красавцем. Мама едва доставала ему до плеч даже на каблуках. Тогда у нее была тоненькая фигурка и детское личико с большими глазами. До второй беременности мама оставалась стройной, но лицо ее, по-прежнему белое и без морщинок, словно потухло, как будто предчувствовало, что ничем хорошим это не кончится.

К роддому подъехали в разгар дня, когда солнце сияло так ярко, что хотелось прикрыть глаза или спрятаться под козырек. Румия подождала, пока папа с костылями вылез. Возле узкой дорожки выглядывали из травы несколько желтых одуванчиков, и она подумала, что в этом году они с Айкой еще ни разу не плели из них венки на голову.

В приемном покое папа назвал фамилию, медсестра пошла за мамой. Потом вернулась, забрала детские вещи и одеяла, сказала, что нужно подождать минут двадцать.

Они стояли в полутемном коридоре, и Румия размышляла, для чего больницы делают такими мрачными, если людям в них и так плохо. Женщина в белом халате что-то кричала. Послышались быстрые шаги и возбужденные голоса. Наконец, когда стихло, по лестнице спустились мама