Вопрос – половинка сердца - София Лундберг

– Залезай, малышка. Я подброшу тебя до поезда. Юным девочкам вроде тебя не пристало бродить в одиночку так поздно.

Не сказав ни слова, Элин зашагала в том же направлении, куда чуть раньше устремлялся основной поток людей. Она толком не знала, что такое электричка, – у них на Готланде поездов отродясь не было. Но, возможно, на ней она сможет добраться до Стокгольма. В конце концов, на поезде можно ездить зайцем, она видела это в кино.

Прошло совсем немного времени, и на дороге появился давешний неприятный тип на своей колымаге. Он сбавил скорость и медленно покатил рядом с ней. Если Элин прибавляла шаг, то и он начинал ехать быстрей. Свет от уличных фонарей бледными желтыми кругами ложился на асфальт, но в остальном улица, по которой она шла, оставалась темной и угрожающе пустынной. Элин перешла на бег. Тип в машине ехал с ней вровень. Внезапно он засигналил и заорал ей что-то через стекло. Не сразу, но она расслышала:

– Вон там, впереди, сворачивай направо, я буду стоять здесь, пока не увижу тебя на перроне. На билет-то у тебя деньги есть?

Элин остановилась и в изумлении воззрилась на мужчину.

– Как вы узнали? – потрясенно спросила она.

– Я всегда узнаю беглеца. Спрашивать ни о чем не буду – значит, у тебя на то есть свои причины. На! – И он протянул ей десятку.

Элин нерешительно приблизилась к машине и взяла купюру из рук незнакомца.

– Спасибо, – прошептала она.

– Поторопись, поезд скоро отходит, а это последний на сегодня. – Мужчина внезапно крепко ухватил ее за запястье. – И смотри, дай знать родным, где ты. Все мы порой совершаем глупости, но в конечном счете это просто… глупо.

Элин кивнула и вырвала руку. Запястье болело, словно в напоминание о только что сказанных им словах.

– Я собираюсь поехать к моему папе, – сказала она. – Так что это никакие не глупости.

И, не попрощавшись, помчалась в сторону станции. Поезд уже стоял у перрона, и едва она успела вскочить в вагон, как двери начали закрываться. Через стекло она видела, как машина медленно покатила прочь, синий дым из выхлопной трубы вился, словно удлиненное облако.

Вагон был до отказа забит сумками и людьми, она узнала даже нескольких пассажиров с парома. Все выглядели уставшими. Элин разыскала свободное местечко и, прислонившись спиной к холодной спинке сиденья, принялась глядеть на проносящиеся мимо здания. Когда появился кондуктор, она сунула ему десятку.

– До Фарсты, пожалуйста, – решила рискнуть она, глядя кондуктору прямо в глаза.

– Значит, до «Седертёрн вилластад», – ворчливо отозвался тот и наскреб для сдачи целую стопку мелочи. Тщательно отсчитал каждую монету и ссыпал в ее подставленные ладони.

Элин зажала деньги в кулаке и держала так всю дорогу. Поезд то и дело останавливался, и на каждой остановке она внимательно читала название станции.

Наконец появилась оно. Название, которое она ждала всю дорогу. «Седертёрн вилластад».

Она вышла из вагона и вскоре осталась одна на пустом перроне.

Выстроившиеся в ряд длинные прямоугольники домов походили на гигантские коричневые картонки из-под обуви. Идеальная симметрия окон. Подъезды с номерами, освещенные слабым светом ламп. Проблуждав несколько часов по безлюдным улицам, Элин в конце концов набрела на дремавшего на лавочке пьянчужку, который подсказал ей дорогу. И теперь она шагала по Табачной улице, выискивая взглядом нужный дом. Нашла. Остановилась и окинула взглядом ряды окон, поражаясь тому, сколько же людей может помещаться на одном-единственном клочке земли. Где-то там, за одним из этих окон, спал ее отец. Но совсем скоро ему придется проснуться.

Дом 38. Номер, который накрепко врезался ей в память еще в тот день, когда она увидела обратный адрес на письме, отправленном Марианне. Слабо скрипнула дверь подъезда, ее шаги эхом отозвались на лестнице, где-то громко залаяла собака. Какое-то время она стояла тихо, дожидаясь, пока не умолкнет собачий лай. Элин так устала, что ее пошатывало. Снятые кеды она несла в руке; пальцы на ногах сильно разболелись, и последние часы она шла босиком. Ноги замерзли, как и она сама, почерневшие подошвы пощипывало.

Элин принялась на цыпочках подниматься по ступенькам, внимательно читая на дверях таблички с фамилиями, пока не увидела свою собственную. Без колебаний нажала на звонок и устало потерла глаза в ожидании, пока кто-нибудь ей откроет. Но никто не открывал. Она еще раз позвонила. И еще. Наконец по ту сторону двери послышалось какое-то движение. Спустя недолгое время дверь чуть приоткрылась, и она затаила дыхание.

– Элин? – Уставившийся на нее в щелку глаз расширился от изумления, и сейчас же дверь распахнулась настежь.

Она улыбнулась, когда папа погладил ее по щеке своей большой теплой ладонью. Из одежды на нем были только белые растянутые трусы. Черный от завитков волос живот нависал над резинкой. Заросшее щетиной лицо, торчащие во все стороны волосы. Лассе и Элин уставились друг на друга во все глаза. Долгое время никто из них не мог проронить ни слова. Наконец Лассе посторонился, приглашая ее войти. Запер за ней дверь и забегал по однокомнатной квартирке, на ходу извиняясь за беспорядок.

– Я сейчас здесь все приберу! – крикнул он, поспешно сгребая в охапку пивные банки, пустые пачки из-под сигарет и прочий мусор. После чего протиснулся мимо Элин в крошечную кухоньку и запихнул все в пластиковый пакет. В наступившей тишине подозрительно громко звякнули бутылки.

Элин вошла в единственную комнату и огляделась. Справа стояла узкая кровать с рваной простыней, рядом – тумбочка с телевизором. Слева – облезлое коричневое кресло, повернутое к окну, и большой журнальный столик. Совершенно голые стены. Окна без занавесок. На подоконнике ни одного горшка с растениями – только пивные банки.

В комнату вошел Лассе. Он успел одеться, и теперь на нем красовалась криво застегнутая рубашка, левая половинка воротника прижималась к его уху.

– Тебя мамка прислала, да? – Он провел рукой по голове, приглаживая взъерошенные волосы.

Элин кивнула.

– Можно я останусь у тебя ненадолго?

– То есть? – не понял Лассе и опустился на неубранную постель.

– Ну, поживу здесь.

Взгляд Лассе растерянно заметался по комнате. Он вскочил с кровати и потрясенно уставился на дочь:

– Ты? Здесь?

Когда Элин проснулась на следующее утро, в квартире пахло жидким мылом. Накануне Лассе уступил ей свою кровать, и она уснула, как провалилась, в тут же секунду, едва ее голова коснулась подушки, – долгая дорога здорово измотала. Солнце заливало светом комнату. Голова Лассе торчала над верхним краем спинки кресла, вытянутые ноги покоились