Вопрос – половинка сердца - София Лундберг

С книгой на коленях Элин откинула голову на спинку кресла и закрыла глаза. Она так и не нашла в этом городе места, где могла бы спокойно сидеть, никем не потревоженная. Где могла бы думать. Ничего похожего на ее тайник за домом или на их убежище с Фредриком на берегу моря. Она часто спрашивала себя, ходит ли он туда. Продолжает ли смотреть на звезды – в одиночку или с кем-то еще?

Квартирка была такой маленькой и тесной, что Элин ощущала себя зверенышем, запертым в клетке. Когда Лассе бывал дома, ко всему прочему прибавлялась вонь пота и спирта. За стенами квартиры она тоже не могла обрести желанного одиночества. По улицам все время ездили машины, ходили люди, было шумно. И она никак не могла к этому привыкнуть. В ее кармане лежало письмо – длиннющее письмо для Фредрика. Она начала писать его давно, но долго не могла закончить, потому что об очень многом нужно было ему рассказать. Но теперь письмо готово, теперь она отправит его и тем самым попросит у него прощение за пожар, попросит его о помощи, попросит забрать ее домой.

Было уже очень поздно, а на следующий день надо вставать в школу. Ну и пусть. Элин вышла в прихожую и обулась. Она надеялась раздобыть марку и еще сегодня бросить письмо в ящик. Может, удастся купить ее у какого-нибудь алкаша в парке, из тех, кто все время сидит на лавочках и ждет неизвестно чего. Откуда у них марка, но все же.

Едва она открыла входную дверь, как из комнаты донесся голос Лассе:

– Не ходила бы ты никуда. Уже темно на улице, – невнятно проворчал он.

Элин закатила глаза и хлопнула дверью, пожалуй, сильнее, чем следовало. Полетела по лестнице вниз, держась за перила. Наверху распахнулась дверь квартиры, и она услышала хриплый кашель Лассе, эхом отразившийся от стен подъезда.

– Элин! Тут тебя давеча кое-кто спрашивал, – крикнул он.

От пьяного бормотания не осталось и следа. Теперь папин голос был вполне трезв и ясен.

Она притормозила, ожидая, что он скажет дальше.

– Элин, немедленно иди домой! Я же слышу, что ты там, внизу, – закричал он, теперь уже строго и решительно.

Она шумно вздохнула:

– Я скоро вернусь. Сейчас сбегаю в одно место и вернусь. – И взялась за ручку двери.

Лассе грузно зашлепал по лестнице в своих тапках. Шаги приближались, и Элин не отважилась открыть дверь. Когда отец спустился, она все еще стояла в подъезде.

– Мне позвонила одна женщина и сказала, что они в жизни не видели такой красивой девушки, как ты. Сказала, что они сделают из тебя звезду. Ну и что ты теперь на это скажешь?

Лассе совсем не выглядел сердитым. Скорее наоборот. Его лицо осветила широкая улыбка, и он засмеялся громким раскатистым смехом.

Отсмеявшись, положил Элин на плечи свои большие горячие ладони и заглянул в глаза:

– Фотомодель. Ты – и фотомодель! Представляешь?

Нью-Йорк, 2017

Уже утро, а сна до сих пор ни в одном глазу. Алиса крепко спит рядышком. Одеяло сползло, короткая футболка задралась, оголив живот. Элин заботливо укрывает дочь.

Светает. Легкие облачка, похожие на комочки ваты, окрасились в розовые тона. Не вставая с постели, она видит в окне заостренный шпиль Эмпайр-стейт-билдинг. Величественное здание красиво блестит в утреннем свете.

Осторожно, старясь не потревожить сон дочери, Элин вылезает из постели. Алиса переворачивается на другой бок, но не просыпается. Элин замирает, глядя на ее умиротворенное лицо. Постель теперь снова стала такой, какой и должна быть, – неубранной и полной любви. Алиса часто спала с ней и Сэмом, когда была маленькой. Сэм, правда, возражал, но Элин все время твердила, что нет ничего плохого в том, что ребенок спит с родителями. Так они все станут только ближе друг к другу. Они даже ссорились из-за этого, но потом быстро обо всем забывали, потому что как же было хорошо и уютно просто так валяться в теплой постели в воскресное утро и ничего не делать. Сейчас Элин тоже хочется, чтобы Сэм был здесь, чтобы они лежали втроем на одной кровати и чтобы, когда проснется Алиса, комнату огласил радостный смех. Но Сэма здесь нет.

Элин стоит, замерев, погруженная в мечты и сцены из прошлого. Почему-то вспоминается только хорошее. За стенами слышатся шорохи. Начинают просыпаться соседи, за окнами шумит город. Она накидывает халат и выходит на террасу. Обрывает у растений засохшие листья и кидает за парапет. Ветер подхватывает их и уносит прочь. Точь-в-точь как подарок Фредрика.

Она задумывается, в каком журнале Фредрик мог увидеть ее снимок. Неужели он читает американские издания? Интересно, какие же? Она часто мелькала на страницах журналов, с которыми сотрудничала: снимок, а под ним – короткий текст, ответ на какой-нибудь глупый вопрос. Может, он увидел ее фото, сделанное на какой-нибудь вечеринке или премьерном показе мод? Она обязательно его об этом спросит, когда увидит. Поговорит с ним об этом и обо всем том, что случилось с момента их последней встречи. Никто из журналистов пока еще не написал о том, что Сэм теперь живет отдельно от нее, никто еще об этом не пронюхал. При этой мысли Элин зажмуривается и тяжело сглатывает. Она знает, что рано или поздно подобные заголовки все равно появятся. Ничто не продается так хорошо, как скандальные подробности из жизни знаменитостей. Сама она ни себя, ни мужа никогда таковыми не считала, но газетам плевать на то, что она думает. За годы их с Сэмом совместной жизни они оба стали людьми, чьи имена на страницах газет стабильно привлекают внимание и будят интерес публики. Она – фотограф-портретист нового поколения, та, что вскармливает нарциссов современности. Он – преуспевающий бизнесмен.

Когда Алиса просыпается, Элин сидит на диване. Лицо тщательно накрашено, мешки под глазами искусно замазаны пудрой. Завитые волосы красиво поблескивают, спадая на плечи. Черный обтягивающий костюм. Брюки и пиджак. Под пиджаком – рубашка-поло. Алиса натягивает на себя свои мешковатые джинсы и поношенную футболку. Элин окидывает ее изучающим взглядом:

– Разве ты уже приняла душ?

– Еще вчера, этого хватит. – Алиса вскидывает руки в протестующем жесте. – И пожалуйста, никаких комментариев по поводу моего внешнего вида, – быстро добавляет она.

– Я ничего не сказала.

– Зато подумала.

– Может быть. Но мыслям не прикажешь. Так