Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

очевидное напоминала страуса, прячущего голову в песок. На скромную студентку, почтительно взирающую на профессора, Олеся совершенно не походила, с этой её танцующей горделивой походкой и вызывающим взглядом. Двух мнений по их поводу быть не могло.

А ведь он так хотел сделать ей приятное. Зная, что она всегда восхищалась балетом и даже когда-то мечтала стать балериной, повёл её именно на балет, да к тому же не просто на балет, а на концерт великой Майи Плисецкой, что уже само по себе было событием, так как последние годы Майя выступала в Москве всё реже и реже.

Сам-то Гордин отнюдь не относил себя к поклонникам балета. Тем более балета классического. Модерн ещё куда ни шло. Классический же балет он воспринимал как мёртвое искусство, так же как, скажем, мёртвые языки, например латынь, которую изучают в университетах, поскольку в ней корни многих современных языков, но никто при этом не пытается на ней разговаривать.

Балерины, с неподвижно-бесстрастными лицами проносящиеся по сцене, не вызывали у него ровным счётом никаких эмоций. Он вообще подозревал, что большинство людей любят не столько сам балет, сколько мероприятие под названием «мы были на балете», то бишь все эти мягкие кресла, барокко, золочёные балюстрады, ложи, бинокли, высший свет – тусовка, короче. Иллюзия культурной светской жизни, которой на самом деле уже практически давно не существовало.

Пока они ехали на этот концерт, он вспоминал поразившее его ещё в детстве стихотворение Агнии Барто, описывавшее посещение балета, поначалу восторженное:

Наконец-то я в балете!Я забыла всё на свете.Даже три помножить на триЯ сейчас бы не смогла.Наконец-то я в театре,Как я этого ждала.

И потом, под конец:

…По сцене бабочка порхала —Я не видала ничего,Я номерок внизу искалаИ наконец нашла его.А тут как раз зажёгся свет,И все ушли из зала.– Мне очень нравится балет, —Ребятам я сказала.

Он считал очень важным, что рассказ в стихотворении шёл от первого лица, от имени девочки-подростка. Ведь кто, как не дети, чутко реагируют на условное искусство и воспринимают его абсолютно органично. Достаточно вспомнить детские рисунки. А тут девочка ноль внимания на это искусство, хотя так готовилась к встрече с ним. Ну, не волнует оно её. Она номерок ищет.

Если б хоть капельку волновало, то она бы про этот свой номерок даже и не вспомнила. Она же ребёнок, у неё непосредственные реакции. Но в силу того, что живёт она в лживом взрослом мире, она вынуждена под него подделываться, потому и объявляет в финале, что ей очень нравится балет, полностью, как это свойственно детям, копируя при этом двуличных взрослых…

Всеми этими размышлениями он, разумеется, с Олесей не делился, а, наоборот, всячески ей поддакивал и подыгрывал, наблюдая, с каким энтузиазмом она собирается и как предвкушает долгожданный праздник.

Праздник, впрочем, был вконец испорчен ещё до того, как начался, как только они оказались в фойе театра, где он весьма неуклюже пытался избежать встреч с многочисленными знакомыми. Гордин вздохнул более-менее облегчённо, только когда они наконец уселись на свои места. С Олесей, гордость которой была ущемлена до предела, разговаривать было бессмысленно, он молча сидел рядом, разглядывая публику.

Были там бархатные пиджаки и роскошные пелерины, были изысканные вечерние туалеты, но во всём этом кажущемся разнообразии просматривался, однако, некий единый стиль, общая строгость, приличествующая посетителям классического театра. При этом представлены были практически все поколения – от почтенных благообразных стариков до юных девочек, гордая осанка и походка которых выдавали учениц хореографических школ.

Гордин постепенно переключился мыслями на свои «Нескончаемые поиски» и вскоре полностью ушёл в драматические коллизии, переживаемые Саней во время его романа с Куртизанкой. Вернули его к реальности зазвучавшие в притихшем переполненном зале первые ноты Сен-Санса.

Одинокий Лебедь, гордо выгнув тонкую шею, медленно плыл в чёрном пространстве. Закулисный ветер слегка шевелил белые пёрышки на голове.

Боже мой, что со мной, успел подумать Гордин, прежде чем трагический взгляд Лебедя окончательно заворожил его. В огромных прекрасных глазах умирающей птицы отражался весь ужас от открывающейся перед ней чёрной бездны. Ужас этот сменялся, однако, вспыхивающей внезапно надеждой, решимостью бороться, сопротивляться, которую, в свою очередь, смывала накатывающаяся из самой глубины глаз новая волна отчаяния.

С внезапно пересохшим горлом Гордин, как загипнотизированный, следил за неминуемой гибелью Лебедя, жадно вглядываясь в мельчайшие движения крыльев-рук. И когда наконец после долгой (ему казалось, бесконечно долгой!) борьбы Лебедь в последний раз порывисто всплеснул крыльями и, обречённо уронив их, замер навсегда, он неожиданно обнаружил себя стоявшим на ногах, с залитым слезами лицом, исступлённо бившим в ладоши, не в силах выкрикнуть просившееся «браво», которое, впрочем, и так звучало со всех сторон.

Он огляделся. Рядом стояла на этот раз уже искренно не замечающая его Олеся, вся устремлённая туда, на сцену, и весь зал – от юных учениц до чопорных, аристократического вида стариков – стоял, кричал, аплодировал, засыпая цветами Её, а Она безмолвно склонилась посреди огромной пустой сцены.

Господи, как же Она это делает, думал потом Гордин. Видимо, судьба самой далеко уже не юной балерины, для которой каждый выход на сцену и есть реальная борьба за жизнь, за жизнь в искусстве, что для Неё одно и то же, ибо другой жизни у Неё нет, сливается с историей умирающей прекрасной птицы, являя собой таким образом идеальное соединение искусства и жизни. От этого, очевидно, танец и производит такой невероятный, сумасшедший эффект.

Спустя пару дней ему позвонила Людмила, в отличие от него периодически посещавшая и балет и даже оперу, которую он просто не переваривал из-за полнейшего, как он считал, отсутствия чувства юмора. Он знал, что балет был её коньком, и после очередного, вполне мирного на этот раз обсуждения Аллиной жизни решил поделиться с ней размышлениями о поразившем его выступлении.

– Ты, как всегда, Гордин, попал мимо со своими сентенциями, – сказала, выслушав его, экс-вайф, – считай, опять пролетел, как фанера над Парижем. Я видела Майю в этой роли лет тридцать назад, ещё совсем девочкой, и, уверяю тебя, это было так же гениально, я на всю жизнь запомнила.

Да, вынужден был он согласиться, в этом, пожалуй, и был весь секрет, это же так просто, не надо искать никаких объяснений – гениально, вот и всё.

Впрочем, изумительное мастерство великой балерины сблизило его и Олесю совсем ненадолго. Антракт, вернее, его двусмысленное поведение во время антракта окончательно разъединило их тогда, и даже потрясающая Кармен, которую Плисецкая танцевала после перерыва, не спасла их от дикой ссоры по окончании концерта.

Поводом для скандала стало желание Гордина зайти к Майе после выступления, чтобы выразить ей своё восхищение. Он был шапочно знаком с балериной, и это давало