Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

и ты. Подиум мраморный и горячий. Банщик расстилает на нём такую специальную холщовую тряпочку, и ты на неё ложишься. И лежишь ничком. А банщик достаёт из твоего же пакета такую странную грубоватую перчатку, надевает её и начинает прикасаться к пальцам твоих ног, начиная с мизинца. Он очень долго и медленно обрабатывает каждый пальчик, каждый сантиметр твоей кожи. Причём это практически по сухой коже. То есть тело чуть влажное. Ведь от жары человек немножечко взмокает. Совсем чуть-чуть… В общем, банщик вот так проходит от мизинца ноги и доверху, по всему телу. Сначала спереди. Потом сзади – всё, всё, всё: и лицо, и брови, и уши, и губы. Потом он берёт такие маленькие мисочки, ну они, как вон те наши супные, только поменьше. В каждой руке у него по такой мисочке, и он начинает тебя поливать. Для этого он отходит к стенке зала, из которой торчат маленькие кранчики. Никакого душа или ванной в бане нет. Он всю воду берёт оттуда. Вот так он тебя поливает, а потом достаёт из твоего пакета плетёный мешок.

– Из чего плетённый? – снова уточнил Виктор, любящий точные детали.

– Из какого-то растения, не знаю. Такое воздушное, крупное плетение. И он бросает туда серый с вкраплениями кусок, похожий на глину. Это такое местное мыло. И этот глиняный кусок там внутри бултыхается, и получается очень много пены. А ты в это время уже полностью расслаблен, кожа совсем уже теперь влажная, практически мокрая. И он начинает тебя тереть этим мешком. Это как в детстве, такое же ощущение.

– Как это? – не поняла Настя.

– Ну, помнишь, как я тебя в детстве мыла? Вначале ты стесняешься, боишься чего-то. А потом всё забываешь.

– И ты его не стеснялась?

– Я же объясняю, это как в детстве – ты же не стесняешься папу и маму, когда ты маленькая. Ты расслаблена, ты послушна, ты находишься в таком особом кайфе и в детстве. Что, собственно, и есть кайф.

– А душа нормального, значит, там нет? – снова неодобрительно спросил Виктор, которому совершенно не понравилась картина обнажённой расслабленной Любы, которую каким-то мешком трёт незнакомый турецкий мужик.

– Никакого душа. Тело споласкивается маленькими порциями воды из этих двух мисочек. Причём то тёплой, то прохладной. Тоже получается очень ласково. При этом нигде не остаётся сухой кожи, ни кусочка. Это настоящий ритуал, если хотите. Такое своеобразное священнодействие. И длится оно долго, часа два. Но ты не чувствуешь, что это долго. Ты чувствуешь, что ты просто паришь. Я вот никогда раньше не понимала выражения «человек рождается заново». А тут впервые почувствовала это, так и есть, рождаешься… Потом он заворачивает вас в тонкую специальную холщевину, опять кланяется, помогает сойти с подиума и спрашивает, не хотите ли вы сеанс массажа. Это уже отдельная история, совсем уже невероятная. Руки и ноги у вас неожиданно становятся такими гибкими, какими никогда не были. То есть я даже не подозревала, что они такими могут быть. Они заворачиваются узлами, бантиками. Как женщина-каучук в цирке, помнишь, Настя?

Настя, завороженно слушавшая и даже забывшая щёлкать свои любимые орешки, кивнула.

– В общем, суть этого массажа такая – твоё распаренное на горячих камнях тело фактически разбирают на части и потом опять собирают воедино. При этом месят как тесто. Ты заново рождаешься уже второй раз. А как только это всё кончается и ты выходишь, тебе предлагается ароматный яблочный чай. А для особых гостей выносят пахлаву, политую фруктовым сиропом. Вкусно безумно.

– А ты была особая гостья? – полюбопытствовал Виктор, которому по мере продолжения рассказа всё менее нравилась турецкая баня.

– Конечно, меня же Омар привёз. А пахлаву эту тоже готовят только мужчины. Женщины вообще там понятие чисто декоративное…

При упоминании о чисто декоративных женщинах Гордин почему-то посмотрел на часы.

Шёл уже второй час дня. Давно пора было на студию.

– Ты извини, но меня Речевский ждёт, – деловито сказал он. – Давай ты вечером доскажешь, хорошо?

И, подбадривающе улыбнувшись, встал из-за стола.

– Мне тоже надо бежать, – спохватилась Настя. – Я уже вторую пару пропускаю. Мам, целую. Я, наверное, поздно приду, у нас сегодня вечер в институте, так что вы меня не ждите.

Виктор с Настей вместе вышли из подъезда.

– Я тебя подвезу, – предложил он.

– Нет, папа, на метро быстрее, – отказалась она, – тем более, вон тебе ещё стекло протирать, смотри, всё заплёвано. Пока.

Настя испарилась, а Виктор принялся за мытьё лобового стекла.

С одной стороны, было очень удобно, что машина ночует тут, прямо под окном; вышел, сел, поехал; но с другой стороны, за ночь, особенно в дождливую погоду, она становилась предельно грязной, и ему чуть ли не ежедневно приходилось тратить как минимум пятнадцать – двадцать минут, чтобы привести её в какой-то удобоваримый вид.

Он очищал стекло, размышляя о том, как некстати вернулась Люба. Именно на сегодня была назначена вечеринка, которую они наметили с Олесей, притом уже давно со всеми было согласовано, он предупредил Стрельцова, который специально освободил себе этот вечер, перенеся съёмки рекламы, а Олеся, в свою очередь, договорилась с подружкой, которой тоже не так легко было выбраться.

Тот факт, что Люба вдруг вернулась на день раньше, полностью путал все карты…

Но отменять всё было сейчас совершенно невозможно. Олеся чего-то там закупает, готовит, будет обида смертельная.

Но с другой стороны, и Люба только прилетела, будет его ждать… Совершенно непонятно было, что делать…

– Здорово, Борисыч, – услышал он знакомый весёлый голос, принадлежавший телемастеру Гене. – А я от Семёнова иду, помнишь Семёнова, прыщавый такой, с бультерьером гуляет? Ну, неважно, короче, смотрю, ты тут колупаешься, дай, думаю, подойду, поздоровкаюсь.

– Привет, – ответил Виктор, не прерывая своего занятия.

Вот уж с кем ему сейчас совершенно не хотелось обсуждать какие-либо подробности своей жизни, так это с телемастером.

– Как сам-то? – жизнерадостно поинтересовался Гена.

– Спасибо, всё нормально, – сдержанно ответил Виктор, надеясь, что мастер правильно истолкует его деловой тон и отправится дальше.

Но он не на того напал. Гена вальяжно опёрся на автомобиль, всем своим видом демонстрируя полную расположенность к задушевной дружеской беседе.

– Слышь, Борисыч, ты в салон-то ездил, куда я тебя направил? – подмигивая, спросил он. – К Танечке-то?

Виктор помедлил прежде, чем ответить.

Лучше всего, конечно, было бы соврать и сказать, что нигде он не был, но, во-первых, врать не хотелось, а во-вторых, от Гены тогда тем более не отвяжешься. Пристанет, как банный лист к заднице, почему не ездил, а звонил ли, а когда поедет и так далее.

– Ездил, – в конце концов коротко сказал он, заканчивая одновременно чистить стекло. – Спасибо тебе.

– Да чего там, не за что, – обрадовался Гена. – Ну и как? Понравилось? Супер, да?

– Да ничего вроде, – небрежно пожимая плечами, как будто это было для него