Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

Она в его понимании не столько станцевала Кармен, сколько поразительно точно сыграла её. Каждое движение этой Кармен было проникнуто невероятным жизнелюбием, насыщено потрясающей сексуальностью. Особенно впечатлил его самый финал, её смерть. Она умирала, не изменяя себе ни в чём, не сдавшись, не подчинившись.

Известный в Испании тореадор Хосе Доменго, с которым Гордин познакомился в Сан-Себастьяне, объяснил ему смысл корриды. Суть её состояла в том, что вся эта игра с быком представляет собой своеобразный любовный акт. Сначала идёт раздразнивание, раззадоривание, потом всё глубже, больнее, и наконец шпага вонзается в самое сердце, кровь брызжет из раны! Акт состоялся! Жизнь кончилась.

Ведь что такое акт любви, как не вся наша жизнь в миниатюре – с её постепенным нарастанием, страстной кульминацией и медленным угасанием!..

Кармен в исполнении Плисецкой сама была корридой, была одновременно и умирающим быком, и убивающим его тореадором. История Любви, неизбежно заканчивающаяся Смертью, сквозила в каждом Её движении с момента первого Её появления на сцене.

С мудростью гения и артистизмом великой актрисы поняла и преподнесла Она судьбу Кармен, равно как и судьбу Лебедя.

Именно это и хотел в нескольких продуманных фразах высказать замечательной балерине взволнованный Гордин. Но, разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы он взял с собой за кулисы Олесю. Это превратило бы эту историческую для него встречу в какой-то мелкий фарс. Нельзя было даже помыслить, что он будет представлять Олесю Плисецкой.

Да и в каком, собственно, качестве? Как?..

То есть он, разумеется, мог представить её как свою студентку, но совершенно не хотел врать, прекрасно понимая, что будет просто смешно и жалко выглядеть при этом очевидном вранье.

И зачем, в конце-то концов, какая в этом необходимость?..

Однако объяснить всё это Олесе оказалось совершенно невозможно, её болезненное чувство собственного достоинства, и так весь вечер подвергавшееся тяжёлым испытаниям, отреагировало на новое унижение моментально. На его попытку попросить её подождать, пока он сходит «поздравить Майю», она просто взбеленилась, обозвала его подонком и бросилась прочь. После чего пришлось её долго догонять, чувствуя себя полным идиотом, а потом два часа бродить с ней по улицам под дождём, периодически пресекая её попытки удрать от него на такси.

Уже глубокой ночью удалось хоть как-то примириться. Разумеется, ни за какие кулисы он в тот злосчастный вечер так и не попал.

Ясно было, что в театр они теперь вместе пойдут нескоро, если это вообще когда-нибудь произойдёт. А с другой стороны, куда он вообще с ней может ходить? В бары и рестораны?

Во-первых, нет у него такой привычки, терпеть он не может эти заведения, унизительную угодливость официантов, высокомерность и самодовольство тамошней публики, а во-вторых, у него, честно говоря, и денег-то на эти посещения нет, он там минимум половину институтской зарплаты оставит за один раз…

У неё-то другие мерки, вокруг неё другие люди крутятся, и деньги она получает совсем другие.

Бог мой, как же всё это тяжко…

– Ты чего вздыхаешь? – спросила через какое-то время уже вполне успокоившаяся Олеся.

Она докурила свою сигарету и тут же потянулась за другой.

– О чём ты всё время думаешь?

– О работе, – соврал он.

– Я ненавижу твою работу! – заявила она. – Ты даже, когда со мной, думаешь только о ней.

– Неправда.

– Ещё какая правда!

– Просто тебе неинтересна моя работа, поэтому ты так реагируешь.

– Мне неинтересно, потому что я к ней не имею никакого отношения! – снова завелась она. – И никогда не буду иметь!..

И снова он молчал, ему опять было нечего возразить. Она и впрямь никак не вписывалась в то главное, чему была посвящена его жизнь. Не будет же он её в кино снимать, в самом деле…

Хотя с другой стороны, почему бы и нет, она вполне артистична.

Если подвернётся какой-нибудь подходящий эпизод…

Что значит, если подвернётся, чего с самим собой-то лукавить! Если он ей напишет роль, тогда и подвернётся. В конце концов, Феллини кого только не снимал, шикарные роли придумывал для своих любовниц, достаточно «Восемь с половиной» посмотреть, чтобы это увидеть! И ничего, прожил всю жизнь со своей великой Джульеттой Мазиной, как-то она всё это терпела, понимала…

Но Люба-то не Джульетта!

Да уж, она терпеть не будет, это точно. Она его даже перед выбором не будет ставить, просто уйдёт, и всё. И что он тогда будет делать без неё?..

Да и он, между прочим, не Феллини, чего уж там…

– Проклятая эта твоя работа! – уже опять более-менее спокойно сказала Олеся. – Лучше бы ты чем-нибудь попроще занимался. И жену твою я ненавижу! – внезапно, вне всякого контекста, словно угадывая его мысли, добавила она.

– За что? – удивлённо встрепенулся он. – Она-то что тебе сделала?

– За то. За то, что она твоя жена!

– Оставь её в покое, – посоветовал он, сражённый этой убийственной логикой.

– Не собираюсь! Ненавижу её! – зло выкрикнула Олеся. – Представляю, каким унылым и скучным сексом вы занимаетесь!

– Замолчи!

– И не подумаю! Не нравится – можешь идти домой! Там тебе лучше будет. Во всех отношениях!

Наверное, так и следовало бы сделать – встать и уйти. Вместо того, чтобы вновь нарываться на скандал, которого, похоже, и на этот раз было не избежать.

Но сил не было. Хотелось лежать и не двигаться.

Неожиданная ненависть, волнами выплёскивающаяся сейчас из Олеси, доставляла ему чисто физическую боль, он ощущал, как тянет где-то внизу живота, как ноют ноги.

Он растерянно прислушивался к себе.

Полчаса назад он был таким молодым, а сейчас вдруг провалился во что-то пожилое и пугающее.

Олеся молча и угрюмо курила.

Образовавшаяся тёмная тишина давила на них, разъединяя недавнюю, казавшуюся незыблемой слитность. Ей вдруг стало жалко и себя, и его. Она почувствовала, как горячие капли стекают ей на нос.

Было стыдно за то, что сорвалась, за этот в общем-то ничем особо не спровоцированный всплеск. Не удержавшись, она шмыгнула носом.

– Ты чего? – озабоченно спросил Виктор.

– Ничего, – ответила она, безуспешно пытаясь остановить слёзы. – Извини меня. Я просто истеричка глупая…

– Хорошо, малышка, не надо больше.

– Нервы у меня ни к чёрту, сам видишь. Я не должна была…

– Иди ко мне, – попросил он.

На этот раз она не упиралась, быстро повернулась, обняла его тонкими руками, спрятала лицо у него на груди.

Давящая тяжесть отступила, стало легче дышать.

– Я тебя люблю, – прошептала она, чуть погодя. – И поэтому так ревную.

– Я понимаю, – ответил он. – Но сейчас ничего не поделаешь, надо потерпеть.

– В смысле ждать?

– Ну да.

– Чего ждать? И сколько?

– Не знаю, – искренно признался он. – Некоторое время.

– То есть я буду ждать, а ты пока будешь с ней жить, правильно?

– Послушай, я не могу сейчас принимать никаких кардинальных решений. У меня через несколько дней съёмки начинаются. Ты не понимаешь, что такое съёмки. Они забирают тебя всего.