Всё как всегда - Клэр Ломбардо

На третий день Марк работал допоздна, а Бен был уже в постели; они вдвоем сидели на открытой террасе за игрой в «рамми».

– Я тут подумала, что завтра можно будет пойти в старый город, если, конечно, малышка не запросится наружу, – сказала ей мать. – Держу пари, у нее большая голова. Это, знаешь ли, наследственность.

– Правда? – У нее в животе появилось легкое уплотнение, как будто ребенок прислушивался.

– Конечно. Со стороны твоего отца. Она меня чуть не погубила.

– С ума сойти, – вздохнула Джулия, но затем, обдумав это заявление, получила самую подробную информацию о своем рождении. – Тяжело далось? Произвести меня на свет?

– Мы с тобой выжили, – сказала ее мать.

– Я появилась в срок? – спросила Джулия.

– С опозданием на пару дней. И, господь свидетель, ничуть не торопилась. Но нет, никаких осложнений, ничего такого. Ты была крепышкой. По-моему, первые трое суток я вообще не слышала, чтобы ты плакала.

– Правда?

– Акушерки прозвали тебя Чарли Чаплином. Я думала, с тобой что-то не так, но ты какой была, такой и осталась. Наблюдала. Как пить дать, что-нибудь замышляла.

Она подумала, не очередной ли это камешек в ее огород, но лицо матери озарилось слабой улыбкой.

– Было бы приятно, – сказала она через минуту, потому что это неожиданно прозвучало приятно, – вернуться в Гайд-Парк.

– Хочешь поспорить, жива ли еще миссис Ричардсон? – спросила мать. – Ставлю на то, что жива и что у нее до сих пор стеклянный глаз.

– А почему бы и нет? Ведь настоящий вряд ли вырастет.

Засмеявшись все тем же колючим смехом, ее мать подняла сброшенного Джулией валета.

– Ставлю пять баксов.

Так было гораздо проще – все было проще, чем смотреть в лицо фактам.

– Принято, – сказала Джулия. – Только не говори Марку, что мы ездили без него: он все еще ностальгирует по аспирантуре.

– Сдается мне, он меня не слишком жалует, – сказала Анита, удивив этим Джулию.

– Ну почему же, – неубедительно возразила она. И добавила: – Марк всех жалует.

Анита рассмеялась:

– Вот так комплимент.

– У него нет к тебе неприязни, – пояснила Джулия. – Он просто меня защищает.

– А тебе нужна от меня защита?

Джулия сглотнула.

– В самом общем смысле.

– Ты никогда не нуждалась в защите от чего бы то ни было, – сказала ее мать, – как показывает мой опыт.

Джулия подняла глаза, пытаясь оценить это замечание, но не обнаружила на лице матери никакой враждебности.

– Надеюсь, тебя он не склонен недооценивать, – сказала Анита.

– Нет-нет. Скорее, переоценивает.

– Вот как? С чего ты взяла?

Она поймала себя на том, что за эти два дня стала рассказывать матери о своей жизни больше, чем когда бы то ни было, причем это получалось как-то само собой: маленькие истории о подводных течениях на работе и странных родителях учеников начальной школы, о великой бесконечной драме, которую представляли собой чужие люди. О своем внутреннем мире она почти не заговаривала, о Марке тоже, но в тоне матери теперь открылось что-то манящее, и, хотя Джулия не могла точно определить, куда ее манит – не к опасности ли, какую таит в себе русалка на скалах? – в ней вдруг проснулась жажда общения.

– Нам пришлось через многое пройти, – сказала она. – За два-три последних года.

– Несомненно. – Мать указала на свой живот.

– Нет, я не то имею в виду… у нас был тяжелый период. У меня все… даже не знаю, как сказать… разладилось, что ли, и я как-то… наворотила дел.

Мать изогнула брови, ожидая продолжения.

– Это было… ну… как описать?

Крупное, многослойное предательство.

«Самое подлое, что я могла сделать по отношению к самому хорошему человеку на свете. У меня было помутнение рассудка длиной в месяц».

– Я поступила с ним непорядочно, – выдавила она наконец и отвела взгляд.

– Понятное дело, – сказала Анита. – Даже тут в отца пошла.

Это был запрещенный прием, резкий удар по оголенному нерву. Джулия поклялась тому, кого носила под сердцем, никогда не опускаться до такой жестокости.

– Как это понимать? – взвилась она.

После того как это случилось, ей хотелось открыться Хелен, но, конечно, об этом не могло быть и речи, и, конечно, ее мать не могла стать адекватной заменой, о чем свидетельствовал удовлетворенный оскал Аниты, все тот же жгучий интерес к несчастью других, даже если в числе других оказалась ее дочь.

– Ой, да ладно тебе, – отмахнулась мать. – Надо же, какие мы чувствительные.

И в ней вспыхнула злость – такая злость, которой нельзя поддаваться, когда ребенок уже на подходе. Сама она в детстве не была грубиянкой – ей и случаев таких не подворачивалось, но уже в детстве она обнаружила в себе тягу к низости, которая всегда казалась ей немного неестественной, вызывающей у людей дрожь в коленках, и привычку – как у взвинченной девчонки-некромантки из какого-то фильма – молча желать несчастья одноклассникам, которые обидели ее или заполучили вещи, о которых она только мечтала. И сейчас в ней всколыхнулось очень знакомое чувство – некая всеохватная зависть к чужим жизням. У нее никогда не получалось вообразить, чем занимаются нормальные люди, но это ей ничуть не мешало: другие люди, ожидающие своих запоздалых нерожденных детей, ходили на маникюр вместе с мамами, пекли банановый хлеб и слушали захватывающие истории о своем появлении на свет. Им, конечно, не приходилось разгонять сигаретный дым и выслушивать жестокие материнские шуточки в свой адрес.

– Это не смешно, – только и сказала она.

– А я и не шучу, – безразлично ответила мать, не торопясь выкладывать свою комбинацию: четыре тройки и три валета. А потом Анита пронзила ее глубоким, непреклонным взглядом, от которого Джулия почувствовала себя очень нелюбимой. У нормальных людей матери так не смотрят.

– Мы уже это обсуждаем? – спросила Джулия. – Можем обсудить, если тебе так хочется.

– Нет. – По-прежнему глядя на нее в упор, Анита выпустила очередную струйку дыма. – Не можем.

Джулия перевела взгляд на руки матери, которые, собрав карты, начали тасовать колоду – аккуратный веер, а затем еще более аккуратный мост, словно оптический обман; в детстве ее завораживало, как легко ее мать творит это волшебство, но она никогда не могла повторить это сама.

– Не порти, пожалуйста, то, что у нас есть, ладно, Джулия? – сказала Анита. – Господи. Мы прекрасно проводим время, разве нет?

Потому что, конечно же, виноватой оказалась она сама; конечно же, она, как всегда, все испортила.

– Мы-то – да.

– Вот и прекрасно, – сухо бросила Анита. – Твоя