Всё как всегда - Клэр Ломбардо

на Южной Петле, а у нее с собой нет мелочи. В то время ее преследовали всякие неурядицы: постоянные засоры в ванной – приходилось стоять под душем в поднимающейся луже; вечно скисшее молоко; разбухшая входная дверь, которая закрывалась с усилием. Преодолимые сложности, проблемы, которые решаются без особого напряжения сил, но в совокупности вызывают слабый ток легкого отчаяния.

Близилось ее тридцатилетие; десяток лет пролетел так, что казался одновременно и бесконечным, и неимоверно кратким, поэтому она сделала паузу, чтобы подытожить сделанное, привести себя в порядок, завершить небольшую инвентаризацию. Иногда она проходила через эти фазы, можно сказать, циклически – фазы, когда она останавливалась и пыталась объективно оценить: у нее были интересы, пытливость и причины вставать по утрам; проверять, проверять, проверять. У нее было здоровье. У нее была внешне нормальная жизнь, обязательства, столовое серебро, будильник и, до недавнего времени, мужчина, который ложился на нее не реже двух раз в месяц.

Но во всем этом она умудрялась пробивать бреши, обнажая все упущения. Она делала все, что полагалось, а жизнь ее оставалась пустой и непрочной. Настоящих друзей не завела. Вкалывала на трех работах и все еще увязала в долгах по студенческому кредиту. Как ни старалась, практически не оставила следов на земле, считай, за три десятилетия.

В библиотеке имени Гарольда Вашингтона оклад был таким скудным, что ей приходилось подрабатывать на стороне: по утрам в подвальной кофейне «Хэнкок-Билдинга», а по вечерам в выходные – за стойкой бара в дурковатом ирландском пабе неподалеку от Петли. И вот теперь ее третий десяток подходит к концу, а парень, с которым у нее завязались отношения, начал у нее за спиной встречаться с начальницей их смены, которую выделяло имя Кристин, а еще – лицо, слишком маленькое для ее головы, и Джулия не могла пережить, что мир оказался столь безжалостно недобрым – хотя чему тут, собственно, удивляться?

Оценить свое положение на шкале потерянности и определить степень своего падения она не могла, поскольку точно не знала, насколько достойной была изначально, растратила ли свои задатки или просто никогда их не имела. Поэтому она решила (коль скоро бросить работу не было возможности, а совершить путешествие во времени – тем более, да и вообще какие могли быть путешествия – разве что в аптеку «Уолгрин») хотя бы взять небольшой перерыв. В настоящее время шел третий день ее, как она выражалась, «сексуального отпуска», что звучало слишком пафосно в контексте измены мерзавца, который ей даже не очень-то нравился.

Она делала все, что полагалось, и все равно прозябала в одиночестве; одиночество ей, в принципе, нравилось, она умела справляться с одиночеством, но стала думать, что слишком уж одинока, что все остальные поняли то, чего не понимала она, и начали ее обгонять.

А в тот вечер был четверг, вечер поблажек, ее ритуал: корейская еда и чтение книги за прекрасно освещенным угловым столиком в ресторане «Сэнган», где Ён-рэ, влюбленный в нее сын владельца, позволял ей засиживаться до самого закрытия. По четвергам она ела клейкий рис и ни с кем не разговаривала, а ее соседка, Энн, получала комнату в свое распоряжение, чтобы крутить шашни с богомолами-печатниками из Чикагского института искусств под укоризненным взглядом ирландского сеттера по кличке Ральф, а точнее – Рэйф, как Файнс. Корейский ритуал был одним из немногих регулярных пунктов в расписании, составленном ею самой: неизменное занятие, сравнимое со сном, работой или воскресной стиркой в подвале; ей хотелось, чтобы всё и дальше шло по плану, без заминок.

Но вот они, заминки: парковочный счетчик, ее пустые карманы… и, как она поняла, душевная мука, ощущение настолько глупое, настолько утрированное, что на глаза навернулись слезы.

– Зараза! – вырвалось у нее.

Он появился слева, будто привлеченный заклинанием, скользнул в боковое пространство, а затем снова исчез, прежде чем она успела его разглядеть.

– Погодите, я сейчас!

Мальчишка-мужчина, с виду не жадный, прошел несколько шагов по тротуару к своей машине, двухдверному «сивику». Он был грубоват, слишком высок для своей комплекции; когда он перегнулся на заднее сиденье, его вельветовые брюки свободно болтались на бедрах. Она заметила наклейку Soundgarden на бампере его машины и нахмурилась, когда он вышел. Вернулся он не с пустыми руками, но звона мелочи слышно не было, и она напряглась, лишь немного расслабившись, когда он протянул ей тюбик двадцатипятицентовых монет.

– Ой, – вырвалось у нее, – вау, спасибо, но это…

– Мне только приятно.

Он надорвал бумагу, освобождая монеты из этого плотного столбика; одна, выскользнув у него из ладони, упала на тротуар, издав ледяной звон, который в тишине охладил восторги Джулии – черт его знает, что это за тип: волосы неухоженные, как у близкого к помешательству, в глаза почти не смотрит, долговязый, и, хотя преступных наклонностей не обнаруживал, она была далеко не убеждена, что с ходу распознала бы ворюгу. Подозрительны были и эти четвертаки, и их обилие, и их вместилище; все же, вероятно, нечист на руку.

– Прачечный день, – сказал он, словно прочитав ее мысли. – Радуйтесь, что видите меня сегодня, а не вчера, потому что на этой неделе я реально опустился ниже плинтуса.

– Что?

– Обычно стирка у меня по субботам, но тут дела навалились, и я вчера утром спохватился, что мне нечего надеть.

– Вот как. – Она не хотела спрашивать: «В каком же виде ты на людях появился?»

– То есть никакого безумства я не совершил, – спохватился он. – Просто не совсем… ну, понимаете, надел то, что не вполне соответствует моим стандартам. Не шикарнее вот этого. – Он жестом указал на свой прикид, и она рассмеялась; он улыбнулся, как будто услышал радостную весть.

– Ну, значит, мне повезло, – сказала она. А затем, вспомнив об отпуске: – По всему.

– Вот. – Он снова протягивал ей четвертаки. – Чтобы вам не прилетела квитанция на штраф.

– Вы не обязаны…

– Возьмите, пожалуйста, я совсем не против.

– Я вижу, – сказала она. – Нет, будем надеяться, пронесет. Но все равно спасибо.

– Пронесет? – Он не верил своим ушам. – Да тут набежало не менее тридцати баксов. А у инспекторов в этом районе такая мания величия – вы не поверите. – Затем: – Постойте… Ага, вы думаете, я… Слушайте, я не какой-нибудь шизик – я просто увидел вас и понял, что вы попали в переделку.

При этом он встретился с ней глазами всего один раз, мимолетно, и она ощутила вспышку чего-то целомудренно-дружелюбного, маленькую, не нагруженную сексуальностью волну единения с ближним, но она замерзла и, как ей помнилось, все еще пребывала в раздражении на очень широком экзистенциальном уровне.