Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Можно к тебе присоединиться? – спросил он.

Она наблюдала за его лицом – в нем было нечто такое, что одновременно обезоруживало и настораживало: открытость, неподдельная мальчишеская откровенность; такого она никогда раньше не видела и никогда не узнает, что побудило ее поддаться – влечение или усталость, которые начали и продолжали кровоточить друг в друге. Она кивнула, пусть и не совсем добровольно, и Марк сел напротив.

27

Им приходится уговаривать дочь выйти из дома, чтобы отправиться на церемонию награждения, которую в школе называют «Праздником достижений», а сама Альма именует «Бред-обрядом». Создается впечатление, что каждый выпускник за что-нибудь награждается – за атлетизм, за преданность любой из букв аббревиатуры STEM, за доброту к людям, животным и неодушевленному вторсырью, и, хотя для Джулии это звучит в общем и целом как чушь собачья, Марк, который признается, что прочитал в «Триб» статью о подростковом стрессе от чрезмерных достижений, настаивает, чтобы они пошли вместе: важно, чтобы Альма выбралась из своей комнаты и перестала хандрить, чтобы ее родители показали, как они гордятся ею, даже если она сама собой не гордится.

– Скучно не будет, – говорит Джулия и, увядая под взглядом Альмы, добавляет: – Останешься дома – потом будешь жалеть, – но тут же сбавляет обороты: – У тебя сегодня очень хорошо лежат волосы.

На самом деле так оно и есть; с научных позиций это вызывает недоумение, поскольку Альма, томящаяся в своей постели во время шоу «Бюст для знаменитости», которое она смотрит почти беспрерывно вот уже две недели, не поднимая голову от подушки и тем более не проводя по волосам щеткой.

– Да уж, куда как весело: Сара Кармоди будет хвалиться поступлением в Род-Айлендскую школу дизайна, хотя всем известно, что она подделала рекомендательные письма, чтобы считаться «творческим визионером», – говорит Альма. – А мать Лорана, к примеру, начнет кичиться, что он – представитель четвертого поколения их семейства в Йеле, о чем, да, вы уже вроде как нам сообщили, назвав его Лораном. А я что должна говорить? «Фу-ты ну-ты, а я вот – поздравьте – буквально никуда не поступила».

Джулия и сама не стремится к общению с родителями выпускников, но не потому, что ей плевать на мнение матери Лорана о колледже Херцога, а потому, что мысль о том, чтобы общаться с кем-то за пределами ее близких родственников, в последнее время ее выматывает; она боится, что не вспомнит, как это делается, даже с теми, кто ей приятен, – с Тимом и Эрикой, с Пари и Аланом, с людьми, которых она совсем недавно с удовольствием принимала у себя дома. Она так и не рассказала никому из них об Альме, не говоря уже о Бене и Санни.

– А ты говори, что еще не решила, – советует Джулия; формально это правда: в следующие выходные они втроем отправятся в паломничество в Айову, на уик-энд для зачисленных первокурсников. – Или вообще ничего не говори. Пусть не суются в чужие дела.

По правде говоря, она беспокоится за Альму и не уверена, как долго можно позволять дочери впадать в меланхолию, где предел портретным тортам и сурикатам. Сегодня вечером ей совершенно не хочется никуда ехать, но она считает, что ее дочери будет полезно получить немного признания, признания ее успехов от кого-то, помимо родителей.

– Папа уже купил тебе цветы, – говорит она; у нее на руках козырь – врожденная доброта отца семейства, перед которой не может устоять никто у них в доме.

– Боже мой, какие мелодрамы, – говорит Альма, но уже тащит себя с кровати. – Я с вами вместе не поеду, – продолжает, стуча по шкафу, и приглушенно добавляет: – Встретимся прямо там.

Час спустя, когда кожа под юбкой зудит от старого велюра, каким обтянуты кресла в актовом зале, а рядом сидит Марк с букетом лилий «старгейзер» на коленях, Джулия больше обычного тревожится, что Альма не придет. Они с Марком смотрят, как бездарный флейтист исполняет едва узнаваемую «Candle in the Wind»[18]; как очень нервный абитуриент по имени Себастьян, получив признание за вклад в команду по бадминтону, спотыкается об удлинитель и падает лицом на сцену; как трое на редкость угрюмых подростков получают награды за создание первой в школе комедийной труппы. И тут она слышит имя своей дочери: Альма Эймс награждается за успешную осеннюю кампанию по переходу столовой на биоразлагаемые серебристые приборы – и вот на сцену поднимается она, в черных обрезанных брюках, в сетчатых чулках и цветистом блейзере поверх футболки с надписью «Ouais»[19]. Джулия вздыхает с облегчением, и Марк берет ее за руку. Директор вручает Альме сертификат, и их дочь на миг оборачивается, чтобы окинуть взглядом зал; при виде родителей она едва заметно улыбается, и этого достаточно, чтобы сердце Джулии широко распахнулось.

Потом Альма возникает уже в конце коридора: румяная и ясноглазая, куда более оживленная, по мнению Джулии, чем за последние две-три недели.

– Мы можем пригласить тебя на ужин? – спрашивает Марк, обнимая дочь.

– Итак, – говорит Альма, прижимая к груди «старгейзеры», – вечер уже в разгаре? Где, у Фарины? Мама Эмми арендовала для нас крышу, но многие родители будут в ресторанном зале, внизу, если вы захотите?..

Из всего, что они могут услышать от своей дочери, эти обрывочные фразы наиболее близки к такому приглашению: «Проходите в здание и стойте молча, ко мне не приближайтесь, а я буду делать вид, что вас не знаю», – и они соглашаются; Альма говорит, что ее подвезут и она увидит их уже на месте, но, прежде чем умчаться, подходит к Джулии на расстояние поцелуя.

– Мам? Можно мне позаимствовать твою помаду?

– А-а-а…

От неожиданности она чуть не выпускает из рук сумочку. Там у нее лежит заветный тюбик «Power Raisin» из тех, что были сняты с производства семь лет назад, после чего она скупила шесть оставшихся тюбиков, которые смогла найти в трех разных аптеках; этот последний тюбик она расходовала, как последние капли живительного эликсира, но сейчас, нащупав его на дне сумки, тут же отдает Альме.

– Спасибо! – И ее дочка уносится куда-то прыжками со своей добычей, а Джулии остается только смотреть ей вслед, будто это удирает собака, утащившая одну из ее отгрызенных конечностей.

Марк, не понимая масштабов ее потери, кладет руку ей между лопаток.

– Уходит, – говорит он. – Ее ждет тихая синяя даль.

– По-моему, там «дикая» синяя даль, – поправляет Джулия и откидывается на его руку, провожая