Всё как всегда - Клэр Ломбардо

неведомы, если не считать того единственного случая, о котором она и думать забыла, но сейчас поразилась этим воспоминаниям: когда она была совсем еще крохой, родители взяли ее на один день в национальный парк «Дюны Индианы». Ей вдруг вспомнилось, как в открытые окна машины врывался теплый воздух, как отец мчал по пустым участкам шоссе, театрально склоняясь то влево, то вправо, словно на американских горках, отчего Джулия вскидывала ручонки над головой и визжала от восторга: еще-еще-еще!

– Слышишь, Джулс? – тихо окликнул он. – Ты можешь рассказать мне все, что угодно.

И ей подумалось, что это и впрямь возможно и что резкая боль в животе, на полпути между мучительной и бодрящей, имеет какое-то отношение к любви; она внезапно, нестерпимо захотела его и, сжав колени, вставила между ними его руку.

– Моя мама – древо жизни, – сказала она, поднесла его ладонь к губам, и момент прошел гладко.

* * *

Они жались друг к другу от холода; она взяла его под руку. Он приехал в Чикаго-Луп на какое-то совещание и теперь провожал ее в бар на ночную смену. Она оживленно рассказывала ему историю об одной из своих коллег, молодой женщине, которую называла Пискля Фромм, повышая голос, чтобы ее было слышно на ветру, и лукаво изучая Марка, когда он смеялся ее шуткам.

Это мастерство ей предстояло еще освоить: сделать так, чтобы тебя обожали. Никакой практики до Марка у нее не было. Когда ты на кого-то запала, поняла она (никогда раньше с ней такого не случалось), то начинаешь понемногу влюбляться и в себя. Когда она поделилась этой мыслью с ним, все стало веселее и интересней.

– Она сказала Майе, что не сможет сегодня работать, потому как идет на аборт.

– Ох ты ж, – выдохнул он.

Марк вел разговоры взвешенно, не бесстрастно, но реагировал не так быстро, как она; Марк почти все время брал пару минут на размышление, прежде чем высказаться, что замедляло беседу, но было не лишено приятности.

– Но если Пискля не врет, – продолжила она, – это уже третий случай в текущем месяце.

Допустим, иногда ей хотелось с ним поскандалить, с этим ясноглазым, замкнутым висконсинцем, вечным студентом. Его было легко шокировать; в девяти случаях из десяти это и грело ее, и бодрило, хотя сама она еще менее стремилась вникать в тонкости его относительно красочных лет становления. Она начала выпытывать подробности, медленно выпуская воздух из воздушного шара, а не взрывая его прямо ему в лицо. Еще не рассказав ему ничего такого, что заставило бы его задуматься, она несколько раз наблюдала, как он от удивления сглатывал слюну, когда она цитировала некоторые фразы своей матери.

Они остановились в нескольких кварталах от бара, перед сомнительным местом, где продавали уцененные чемоданы, и он обнял ее за плечи.

– Зайдешь после смены?

Она кивнула.

– Но опоздаю.

В более циничные моменты она задавалась вопросом: не потому ли те прежние дни выглядели так радужно, что они мало времени проводили вместе, а ограниченное общение влекло их друг к другу, тогда как долгие перерывы в общении давали им возможность романтизировать.

– Могу за тобой заехать.

Она улыбнулась и помотала головой: это был привычный диалог, от которого она не уставала: кто-то заботился о ее благополучии, хотя она была вполне способна поддерживать его самостоятельно.

– Тогда возьми такси.

– Обещаю, – сказала она и наконец вырвалась из его объятий. – До встречи.

С озера дул свирепый ветер. Поплотнее запахнув пальто, Марк подпрыгивал на месте и вновь принимался ее целовать, готовый в одиночку отправиться на запланированную встречу.

– Удачной смены, – сказал он и тут же добавил, неожиданно, без подготовки, как рукопожатие: – Я тебя люблю.

Они оба замерли, словно от безрассудства или непристойности, как будто он обозвал ее гнусным словом или напустил в штаны. Она наблюдала, как расширяются его глаза и как на ветру краснеют щеки.

– Я имею в виду… – сказал он, а затем: – Подожди-ка.

Она слегка улыбнулась, недоумевая.

– Чего ждать?

Иногда он смахивал на мальчишку: лицо его смягчалось, когда он нервничал или уставал, а в ее присутствии с ним часто происходило и то и другое.

– Я не хотел, чтобы это было вот так, – сказал он.

– Ты не хотел, чтобы что было… как что?

На нее накатил внезапный знакомый психоз; такое случалось разве что на самых ранних этапах их романа: закрадывающийся в душу страх, что он признает их отношения ошибкой и попытается взять свои слова обратно.

– Я хотел, чтобы это прозвучало более судьбоносно, – сказал он, и она не удержалась от смеха.

Она взяла в ладони его лицо. У нее бешено колотилось сердце, но она не хотела, чтобы он об этом узнал, и была рада защитным слоям их одежды.

– Ты, должно быть, уже знаешь, что любое громкое публичное заявление приведет меня в ужас.

– Знаю, знаю, но я не хотел… ну, не знаю… вот так скорострельно.

– Ничего себе словечко.

Он моргнул.

– Из времен Гражданской войны, – уточнил он. – Означает преждевременную детонацию орудий.

– Ладно, – сказала она. – Ты единственный человек на свете, кто так считает, ну да ладно.

– Ты позволишь мне сделать это снова?

– Скорострельно?

Через мгновение в уголках его глаз собрались морщинки, и ее осенило: возможно, то, что сейчас на нее нахлынуло, – это тоже любовь? Она никогда не была склонна к сентиментальности; до встречи с ним она не чувствовала в груди теплой волны, которая вот-вот выплеснется наружу. Но она ничего не знала наверняка; она всегда слышала, что ты просто знаешь, но за всю свою жизнь ей доводилось испытывать только инстинктивные реакции ужаса.

Марк ее любит: она не понимала, что с этим делать. Любовь казалась ей слишком неосязаемым понятием, словно бы это очередная уловка, на которую идут люди, дабы уверить мир в своем напыщенном превосходстве. Если любовь на самом деле существует, Джулия отнюдь не была уверена, что узнает ее с первого предъявления; это и пугало, и печалило ее по целому ряду причин.

И все же, стоя перед ним на ветру, она не была полностью уверена, что в ней шевельнулось ответное чувство.

– Можно, я… повторюсь? Не сейчас. А когда-нибудь потом… в более подходящий момент.

До той поры она всегда предвидела возможные – неизбежные! – концовки, разрыв или отторжение, но в случае с Марком не могла даже представить, каково ей будет знать, что его больше не окажется рядом. Она ловила себя на том, что скучает по нему, когда они врозь: никакого безумия, просто полумрак и отдаленность, тоскливое ожидание, перемежающееся моментами паники (Марк!),