Всё как всегда - Клэр Ломбардо

Альма слегка прислоняется к ней, и это, невзирая на жару, так приятно; будь у нее возможность – так бы и сидела здесь целую вечность, рядышком со слегка вспотевшей дочкой.

– Что думаешь по этому поводу? – рискует спросить она и чувствует, как Альма пожимает плечами.

– Тут довольно красиво.

– Точно.

Джулия воображает, как ее дочь в потемках обреченно плетется через кампус в общежитие со столовским печеньем в карманах, а потом ложится на это драное постельное белье – и внезапно у нее наворачиваются слезы.

– Когда ты была совсем маленькой, мы определили тебя в детский сад, – вспоминает она. – Нас заверили, что он лучший в районе, но… Помню, я привела тебя туда в первый день, и мне показали комнату, где воспитанников укладывали на тихий час: без окон, вдоль стен – убогие кроватки, словно в кукольной тюрьме; я представила, как в одной из них лежишь ты – и расплакалась прямо там; в итоге я забрала тебя домой. Мне было невыносимо думать, что днем ты будешь спать в таком месте.

Альма смотрит на нее с опаской.

– У тебя тепловой удар?

– Нет, просто загрустила. Не тревожься обо мне, Алли.

– Принести тебе молока? – спрашивает Альма. – Из этого мерзкого автомата?

От невероятной любви к дочери ей опять становится плохо.

– После этой тягомотины все пойдут в столовую, – говорит Альма. – Гид без конца талдычит про фуршет с замороженным йогуртом.

– Эти люди помешались на молочных продуктах, что ли? – Она не может придумать ничего менее хвалебного, но помнит, что их своенравную дочку нужно подбадривать, направлять к более глубоким водам самостоятельной жизни. – Может, нам…

– Для меня это кошмар, – говорит Альма. – Типа… короче, здесь все – мой кошмар: эта экскурсия, эта тетка, помешанная на пищевой аллергии… ну мать-перемать, посади ты свое чадо в клетку и пусть там растет, чтобы, боже упаси, не соприкоснуться с льняным семечком. Давай мы… просто сходим куда-нибудь еще? Вместо этого? Хоть ненадолго?

Главная причина, затруднявшая поиск подходящего детского сада, заключалась в том, что Альма ненавидела расставания: всякий раз, когда Джулия высаживала ее из машины, она горько плакала и цеплялась за любую часть материнского тела: оставляя синяки, в бедра и руки впивались крошечные пальчики. Дочь обладала почти жутковатым даром предчувствия: все радости и обиды вырывались из нее с силой, истерики в считаные секунды сменялись лучистым счастьем. Но о таком ребенке и мечтала Джулия: о таком, который будет ощущать себя в этом мере достаточно уверенно, чтобы поведать ему о своих делах. Вина, которую она испытывала за некоторые обстоятельства детства Бена, превратилась в непознанную физическую сущность, прикрепленную к ее телу, которая наваливалась на нее, как тяжелая котомка, но для этой сущности она нашла место в постоянной кинетике своей дочери. Альма неслась по жизни со свистом; она приставала и прирастала; взахлеб начинала свои рассказы с середины, слишком волнуясь, чтобы снисходить до преамбулы.

«И Юртл съел листок салата, а потом мы подумали, что увидели лепрекона, но Сэйди говорит, что нет, а уж она-то знает: ее мама бывала в Ирландии; мам, а можно, мы чего-нибудь испечем в эти выходные – не для какого-нибудь важного забытия, а просто так или в честь осени; а ты когда-нибудь бывала в Ирландии; я так скучала по тебе, мамочка».

И Джулия упивалась ею, постигала ее.

– Ну так как – давай? – спрашивает ее сейчас Альма.

Я буду очень хорошо себя вести, если мы так поступим, мамочка.

Джулия так и не научилась говорить «нет».

* * *

Неподалеку от кампуса они находят кафе – заведение, которое, скорее всего, держится на плаву за счет временного присутствия родителей и редких любовных интрижек преподавателей. Джулия пытается представить свою дочь в этом городке: вот она знакомится с узкой полоской центра города, вот обживается на новом месте, открывает для себя его особенности и очарование; потом она воображает (и у нее щемит внутри), как в августе возвращается в эту же кафешку по случаю заселения первокурсников, и они с Марком сидят напротив дочери, готовясь попрощаться. Она рисует в уме, как Альма возвращается домой на День благодарения, слегка изменившись, быть может, в каких-то внешних проявлениях (стрижка, пирсинг в ушном хряще) – но в основном преображение носит стихийный характер: ее движения и осанка неузнаваемы, взгляд смещен в сторону, все еще мысленно привязана к самостоятельной жизни, от которой поневоле оторвется, чтобы только заехать домой. Они с Марком – сомнений нет – тоже изменятся, месяцами обитая вдвоем в опустевшем гнезде; в последнее время создается такое впечатление, будто из каждого утюга несутся дебаты о том, как влияет отъезд детей на родительский брак: разрушительно или благотворно, и Джулия пока не понимает, на что может в этом смысле рассчитывать ее собственный брак.

Сама она, поступив в колледж, вообще перестала бывать дома: в рождественские дни устраивалась сиделкой, летом бралась за любую работу: бегала с подносом, стояла за стойкой бара, перебиралась, как привидение, в палатку на условиях краткосрочной аренды. Она выявляла свои недостатки раньше других и называла себя «странной стипендиаткой», чтобы не ждать, когда это придумают другие. Колледж не стал для нее той дверью, какой обещал стать для Альмы, чтобы она поменяла комфорт одного мира на несколько иной комфорт другого, с надежной родительской сеткой безопасности, натянутой внизу.

Она заказывает похожую на графин бутылку кьянти и наливает совсем немного своей дочери в пустой стакан для воды.

– Итак, – начинает она, – есть какие-нибудь соображения?

Альма, гоняя вино по дну бокала и принюхиваясь к ободку (не иначе как набралась таких манерных жестов из телепередач), пожимает плечами.

– Я немного нервничаю – здесь ведь, наверно, большая скученность. А вдруг я всех возненавижу? И окажусь запертой тут, как в товарном вагоне, с тысячью жутких субъектов.

Теперь Альма гоняет вино во рту, продолжая изображать утонченность, но выглядит точь-в-точь как в детстве, когда пускала пузыри в молоко.

Чуть ли не все время Джулия пытается найти в дочери свои следы, а когда они обнаруживаются (почти всегда – в виде небольших помрачений, вспышек мизантропии или фатализма), она не понимает, гордиться ей или стыдиться. У других матерей, должно быть, нет такой проблемы, они с радостью распознают собственное великодушие или ликование в фибрах своих отпрысков.

– Думаю, вероятность того, что ты возненавидишь всех подряд, невелика, – говорит она. – Вполне возможно, что в огромном колледже ты бы ощущала себя еще более одинокой.

Сама она никогда не варилась в гуще студенческой жизни: так-то оно верней, ибо тому, кто не имеет ничего, и терять нечего.