Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Мой отец умер, – сказала она. – А мама живет в Колорадо.

Она не могла бы поручиться, что последнее утверждение соответствует истине, она никогда не была уверена, что в данный момент ее сведения верны, но это была самая свежая информация, которая дошла до нее по телефону: ее мать переехала из Коламбуса в Форт-Коллинз, опять же из-за мужчины, хотя ко времени того телефонного разговора эти отношения закончились.

– Грустно это слышать, – вздохнула Бонни, а Джулия в который раз пожалела, что у нее нет более подходящей истории: в такой обстановке подошел бы рассказ о двух любящих пенсионерах, которые по-прежнему живут в Чикаго, но с недавних пор стали уезжать на зиму в Скоттсдейл; такой комплект родителей она бы удовольствием вынесла на обсуждение с доброжелательными Эймсами.

– Что ж поделаешь, – сказала она бодрым тоном. – Давно это было.

– По слухам, Колорадо – прекрасное место, – сказал отец Марка, потому что за столом сидели самые милые люди в Америке, а поскольку признаваться, что ее ни разу не заносило туда, где уже несколько лет живет ее мать, в самом деле было бы слишком грустно, она согласилась.

Остаток вечера прошел с той же невероятной плавностью; Джулия восторженно наблюдала за происходящим со стороны, как беспризорница через освещенное окно. Они съели испеченный Бонни торт в форме барашка с руном из кокосовой стружки; все уселись за семейный раунд настольной игры в слова, а к девяти ушли на боковую. Когда Марк с Джулией только приехали, Бонни со значением продемонстрировала им разные комнаты, так что Джулия оказалась одна на двуспальной кровати в бывшей детской Дрю, подавляя панику под плакатом с изображением Уэйна Гретцки.

Все прошло хорошо. Откуда ни посмотри, все прошло как по маслу: Джулия выдержала самый первый этап знакомства с родителями своего парня. И они ей понравились, она прониклась безусловной симпатией к неравнодушной, по-матерински доброй Бонни в свитере с пасхальными яйцами, к Скипу, который терпеливо объяснял ей разницу между елями и соснами, и к своему названому брату Дрю, который в свои тридцать шесть обнаруживал приветливую дедовскую усталость. Она вновь полюбила и Марка – Марка, который на протяжении восемнадцати лет засыпал в такой же кровати, как эта. Но теперь ее посещало легкое недоверие: с чего бы он после юности, проведенной в здешних условиях, захотел связать свою жизнь с такой, как она?

В окно барабанил дождь, в дверь барабанили чьи-то костяшки пальцев, и Джулия, приподнявшись, схватила с тумбочки первую попавшуюся книгу и начала листать с притворной увлеченностью.

Но оказалось, это Марк.

– Не спишь? – спросил он, проскользнув в дверь. – Ты читаешь Книгу рекордов Гиннесса?

– А где я, по-твоему, нахожусь? – с облегчением сказала она и подвинулась, освобождая для него место. – В борделе каком-нибудь, что ли?

Он прилег рядом с ней.

– Привет.

– Рост самого высокого подростка в мире составлял два-запятая-четыре-пять метров. Удачи тебе, Роберт Уодлоу.

– Извини, что… – Он жестом указал на кровать.

– Это какой-то обряд запугивания тех, кто на новенького?

– Боже упаси, – сказал он. – Ты ей действительно нравишься.

И хотя от этого она внутренне просияла, у нее вырвался нервный вопрос:

– А твоему отцу?

– Ему тоже. – Марк положив руку ей на колено. – И всем остальным. Тебе здесь удобно?

Она кивнула, откинувшись на подушку. Несколько минут они лежали в тишине: Марк задумчиво поглаживал ее ногу, а Джулия изучала постер с изображением Уэйна Гретцки, чьи глаза, как она подозревала, будут следить за любыми ее перемещениями.

– Ты уж прости, – сказал наконец Марк, – если это было… если не все прошло гладко.

Она напряглась:

– Ты о чем?

– Если все прошло не так, как ты надеялась, то извини.

– Мне казалось, все прошло замечательно, – сказала она. – Мне казалось… Разве нет?

Он приподнялся на локте.

– Что ты, по-моему, все прошло отлично.

– Тогда за что ты извиняешься?

– Сам не знаю… ты какая-то грустная. Что-то случилось?

– Они замечательные, – сказала она. – Они… просто чудо. Я не бросаюсь такими словами. Они просто чудо, Марк. Испекли торт в форме барашка. Они потрясающие. Я очень хорошо провела вечер.

– Ну что ж, – сказал он. – Джулс, я… Это здорово. Я так рад. Мне тоже так показалось, но ты вроде бы…

– У тебя самая милая, самая нормальная семья в истории человечества.

Возможно, именно это ее и укололо; возможно, она позавидовала его торту-барашку. А может, просто устала после того, как всю ночь готовила себя к нападкам, которых не последовало.

– Ну, так, – сказал он, будто готовился возразить. – Сдается мне, ты недоговариваешь.

– Известно ли тебе, что зафиксирован рекорд по непрерывному раскачиванию в кресле-качалке?

– Джулс.

– Вы все просто… ну, в общем, вы так хорошо относитесь друг к другу, – выговорила она. – И это… То есть дело, очевидно, не во мне. А в моей предыстории. Это… Твои родители играют в настольные игры, а мои – социопаты.

– Джулс, – повторил он, и ей не понравилась жалость в его голосе.

– Нет. Все в порядке, я просто говорю… если из-за этого твое отношение ко мне изменится…

– Нет.

– Но вдруг.

– И дальше что?

– Не знаю, – ответила она.

Его молчание так затянулось, что ей стало казаться, будто его нет рядом, но от его волос исходил запах печного дымка, а под воротником футболки ощущалось его дыхание.

– У меня каждый приезд сюда вызывает легкую депрессию, – сказал Марк, и она промолчала.

Ее насторожило, что она не заметила у него никакой подавленности, когда вся семья веселилась за праздничным столом.

– Здесь я человек-невидимка, – говорит он. – Так повелось с детства, и так остается до сих пор, чем бы я ни занимался вне дома. Это компромисс – плата за приятное времяпрепровождение. Я просто должен смириться с тем, что моя жизнь им безразлична.

– Мне показалось, твои родители очень рады тебя видеть.

– Возможно, – сказал он. – Но это настолько… Давай не будем слишком глубоко копать, Джулс. Они всегда считали, что я слегка не того: объяснить своим знакомым, чем я занимаюсь на работе, они не могут; я, в отличие от Дрю, не покупаю дом в этом же квартале, и они не понимают, как ко мне подступиться.

– Как же так получилось? – спросила она.

– Дрю когда-то шутил, что я Унабомбер, – говорит он. – Пока шутки про Унабомбера еще были приемлемы.

– А шутить про Унабомбера неприемлемо?

– А все потому, что я предпочитал одиночество, – продолжил он, перекатываясь на спину. – Просто потому, что мне нравилась наука, – на их взгляд, в этом есть нечто зловещее. Они все считают меня своего рода…