Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Да-да, – отвечает она. – Понимаю.

– Ну вот же, – говорит он. – Ты схватываешь суть.

– Закусывай, – требует она, подталкивая к нему тарелку с сэндвичем. – Пока не налил себе еще.

Он переводит взгляд с нее на поджаренный сыр, затем берет треугольничек и засовывает наполовину в рот.

– Спасибо.

– Не за что. – Она присаживается к столу напротив него, погружаясь в необъяснимую усталость.

Брейди с набитым ртом спрашивает:

– Твоя мать была пьянчужкой, так?

Она застывает:

– Что?

Подняв на нее глаза, он проглатывает закуску.

– А? Извини. Разве не так?

– Ну, допустим, выпивала… иногда, – натянуто говорит Джулия. – Какое это имеет отношение к…

– Я не думал тебя обидеть, – оправдывается он. – Мне просто хотелось расспросить. Про твою маму. Фрэнни говорит, я слишком много пью.

– Скорее всего, так оно и есть. – Вновь поднявшись из-за стола, она идет к раковине и берется драить сковородку. – Не мне судить.

Они с минуту молчат; губка шоркает о дно сковороды с длинной ручкой, а Брейди послушно дожевывает сырные корочки. Джулия не слышит, как он встал, и вздрагивает, чувствуя его присутствие у себя за спиной.

– Господи, – говорит она.

– Виноват. – Он протягивает ей свою тарелку, и в тот миг, когда она ее берет, у нее проносится мысль о Натаниэле Руссо – об их первой встрече в обстановке, мало чем отличающейся от теперешней: кухня, а в ней двое невероятно запутавшихся людей, преувеличенно остро ощущающих пространство между ними.

Тарелка выскальзывает у нее из пальцев и с грохотом падает в раковину.

– Я к тебе не приставал, – заверяет Брейди. – Прошу учесть.

– Никто не спорит, – раздраженно отмахивается она и мокрой рукой убирает волосы со лба.

– Джулия?

– Боже мой, ну что еще? – Локтем перекрыв воду, она протягивает руку за кухонным полотенцем.

– Я не знаю, что мне делать, – жалуется он. – Без нее.

– Иди сюда, – говорит она и через секунду раскрывает ему объятия, а Брейди Граймс льнет к ней, как малое дитя.

* * *

Она наблюдает за Марком в зеркале ванной комнаты, пока они чистят зубы. После возвращения домой с игры он битый час просидел с Брейди во дворе, но в конце концов затолкал его в такси, и теперь она ясно понимает, что муж тоже слегка навеселе, тогда как ее собственные винные пары улетучились, оставив по себе нервозность и уязвимость.

– Как по-твоему, что у них стряслось? – спрашивает она, извлекая из своего ящика с нижним бельем новомодный увлажняющий крем, который вынуждена прятать от Альмы.

Марк ныряет в кровать.

– Точно не знаю, – отвечает он. – Но уж всяко это не столь серьезно, как он утверждает. Утром буду звонить Фрэнни.

– Что? Это еще зачем? – Она, собственно, никогда не была ревнивицей, но ее беспокоит, что у мужа сохраняются некие телефонные отношения с Франсин.

Он смотрит на нее с явным неодобрением.

– Затем, что ей, возможно, тоже необходимо выговориться. Не могла же она просто сорваться с места, наплевав на семейную жизнь?

До них обоих это доходит одновременно. Сколько раз такое случалось с ними за истекшие годы? Эпизод из кинофильма, бездумно брошенная фраза. Эту стадию они оставили позади или, по крайней мере, думали, что оставили, – немало воды утекло с тех пор, а преодоление растянулось на годы – напоминания подстерегали за каждым углом.

– Я только хочу сказать, что на нее это не похоже, – произносит он, не извиняясь, но и не наглея. – Такие вещи просто так не случаются. Я знаю, что у них были проблемы, но не такие, чтобы… должно быть, Брейди раздувает конфликт. Да, скорее всего.

– Разве у них были проблемы?

– Не один месяц, – отвечает он, избегая встречаться с ней взглядом.

– Ты ничего не говорил.

– Я не думал, что тебе будет интересно, – отвечает Марк, и она решает – твердо, сознательно – не заглатывать эту наживку.

Когда-то эта территория была исхожена ими вдоль и поперек; у Джулии нет желания ступать на нее вновь.

– Я только чувствую, – продолжает он, – что они как бы… не знаю, быть может, я обязан сделать попытку хоть как-то им помочь.

– Помочь – и чем же?

И вот оно опять между ними, подобие мигающей галогеновой лампы. Пытался ли Брейди тогда, двадцать лет назад, помочь Марку? А Франсин, господи прости: Джулии потребовалось немало времени, чтобы заново приучить себя смотреть в глаза этой женщине вопреки непостижимому патрицианскому стоицизму Франсин, но что-то в ней так и не смогло отрешиться от воспоминаний о том детском празднике.

– Что ты планируешь делать, – спрашивает она, – изображать вмешательство?

– Это не смешно, Джулия. Они – наши самые близкие друзья.

Сколько раз он ей это твердил? Сколько раз она с трудом удерживалась от того, чтобы заявить: «Мне они отнюдь не близкие друзья», и сколько раз, не в силах сдержаться, высказывала это вслух, приводя его в ярость?

Она встает.

– Совсем забыла: у меня белье загружено, надо стиралку включить.

Марк хмурится:

– Прямо сейчас?

– Что значит «прямо сейчас»? Не ты ли будешь объясняться с Алли, если к утру не высохнут ее джинсы?

Он преувеличенно тяжело откидывается на изголовье кровати.

– Ну-ну, давай, Джулия.

В ней вспыхивает искра неповиновения, известный супружеский порыв встать в позу и настоять на своем, даже если все упирается в обыкновенную стирку.

– Ты же не злишься? – спрашивает она.

– У нас серьезный разговор, – говорит он. – Не понимаю, почему стирка для тебя важнее.

– Домашние дела сами собой не делаются, – возражает она. – И потом: что тут такого серьезного? К нам это не имеет никакого отношения.

Это говорится без злого умысла. На самом деле она сочувствует Брейди, хотя его приезд вывел ее из равновесия, как, впрочем, и Марка. Но это чужая жизнь, а она и так выбита из колеи. Если честно, ее слегка раздражает, что эта весть, судя по всему, заново открыла рану, которую они с Марком так старались залечить, и что произошло это в то время, когда ей нужнее всего, чтобы у них под ногами была твердая почва.

– Боже мой, – говорит он, – что с тобой творится? Ты как будто превратилась в эту…

– В кого? – Ей и в самом деле любопытно: в кого же она превратилась?

– Есть ли в тебе хоть капля сочувствия к другим? – вопрошает он, и ее искреннее любопытство трансформируется в искреннее удивление, да к тому же приправленное обидой.

– Конечно есть, – отвечает она, чтобы муж зарубил это себе на носу, ведь он, как никто другой, обязан знать, что она не стерва, просто ей редко выпадает случай показать