Всё как всегда - Клэр Ломбардо

Его рука находит ее правую грудь, и он перекатывает сосок между пальцами. Проводит рукой между ее ног, нащупывая запястьем неэстетичный голубой нейлон долгого брака, пальцами перебирает жесткие волоски, находит место, которое ее ослабляет, ловит ее взгляд в зеркале.

– Ты прекрасна, Джулс, – говорит он.

– Слушай, прекрати, – говорит она, разворачиваясь к нему лицом.

Она кладет руку ему на грудь, он касается ее лица, притягивает к себе и обжигает тем поцелуем, которым влюбил ее в себя с первого раза, – одновременно легко и обдуманно.

– Иди ко мне, – говорит она.

Они занимаются любовью со взаимной заботой, она предусмотрительно переворачивается на живот, как ему удобно, а он умело ласкает ее клитор, дожидаясь, чтобы она потянулась к нему и выдохнула:

– Да, вот так, сейчас.

Когда после этого он обнимает ее, упираясь подбородком ей в плечо, и лениво, любовно разминает одну грудь, она спрашивает, как прошла поездка в Нью-Йорк.

– Нормально, – сонно говорит он. – Без происшествий. А у Алли как прошло?

– Собирается уезжать, – отвечает она, и, хотя старается, чтобы голос ее звучал оптимистично, на нее давит невообразимая грусть.

– Нормально, – повторяет он, и в его голосе ей слышится та же грусть.

Он притягивает ее ближе, удобно помещая колено у нее между ног; ее всегда удивляла его потребность к телесному соприкосновению и та открытость, с какой он о ней заявляет.

– Меня это гнетет, – говорит она.

– Гнетет – что?

– Да все… И платье это. И вообще все. Вся эта… катавасия. Делаю всякие глупости. Постоянно ощущаю какую-то неуверенность.

Он зарывается лицом ей в шею, и она чувствует его улыбку.

– Тащи-ка сюда свою катавасию, – требует он.

30

У родителей Марка на парадном крыльце лежал плетеный коврик с надписью «НА ПАСХУ ВСЕМ ЗАЙЧИКАМ РАДЫ»; хозяйка дома посмотрела на Джулию, как на сомнительную книжную иллюстрацию, по которой трудно судить, можно ли показывать ее детям. Но Джулия сразу поняла, откуда происходит доброта Марка: в этом смысле все родственники были чудесным образом схожи меж собой. Если Чикаго не затронула привычка Среднего Запада к любезному обхождению, то Эймсы из Ла-Кросса являли собой образец висконсинской приветливости, двусторонних объятий, оправленных в рамки вышивок на стенах и восторженного внимания – независимо от того, какую скуку нагоняли ваши рассказы; здесь царило шумное, свежее гостеприимство, отчего она сразу почувствовала себя желанной гостьей, хотя и немного дергалась.

– Как у вас красиво, – сказала она матери Марка, потому что так оно и было: широкое открытое пространство и пышно-зеленая сельская скромность.

И она немного влюбилась в Висконсин, в эту Страну Приветливости, хотя от этого тоже нервничала, как в детстве, когда оказывалась в чужих домах, где все общались на языке, которым она не владела, – на простом бытовом языке с его дружеской скороговоркой и общими речевыми привычками: «передайте кто-нибудь соль».

– Ты это Марку скажи, – заговорщически ткнула ее локтем Бонни. – Он как уехал – его сюда пряником не заманишь.

Это странным образом ее поразило, причем до такой степени, какой она предпочла бы избежать при первом знакомстве с родителями своего бойфренда, особенно с матерью, которая горячо желала проживать в одном городе со своим ребенком и чуть ли не вибрировала от удовольствия, когда воссоединялась со своим взрослым сыном, притом что видела его регулярно.

– А мы тут как тут, да? – Марк обвил рукой материнские плечи, и этот жест тоже ударил Джулию под вздох.

Переступая порог милого, утопающего в зелени фермерского дома, где прошли годы его становления, Марк мгновенно откатывался к истокам. Старший брат называл его Тедди по причинам, которые ей не объяснили, а отец сразу же завел с ним разговор о «Медведях», и она была удивлена, когда Марк ответил с энтузиазмом и на спортивном жаргоне, чего она от него не ожидала. В родительском доме он делался одновременно и меньше, и больше; видеть это было одновременно и честью, и вторжением в частную жизнь.

Как-то раз их пригласили на пасхальные выходные – событие, о котором Джулия никогда в жизни не задумывалась, если не считать нескольких случаев из детства, когда ее отец приносил шоколадные яйца «Кэдбери» с липкими, зернистыми желтками, вечно вызывавшими у нее тошноту. Но у Эймсов были и декоративные венки на дверях, и плетеные пластиковые корзиночки для обоих племянников Марка, и ужин, где украшением стола служил фальшивый с виду и вселяющий тревогу окорок, который высился над столом подобно мировому судье.

Эймсы вели себя доброжелательно и непринужденно, внимательно слушали и охотно смеялись, непрерывно болтали на приемлемые и аполитичные темы в пределах событий регионального и личного масштаба, о «Чикаго кабс» и о детях, один из которых после ужина, нахлобучив, как шлем, перевернутую пасхальную корзинку, пристроился рядом с Джулией и спросил, не хочет ли она отгадать загадку.

– Жду не дождусь, – ответила она.

Ей хотелось непременно убедить всех сотрапезников, что она такая же милая, как и они, что она – светлая, нежная душа, достойная их окорока (которым скрытно угощала под столом собаку).

– Кто это такой: без рук, без ног, а открыть ворота смог?

– А! Да это же ветер!

Мальчонка помрачнел, и она поняла свою ошибку.

– Ой, нет, я совсем не то имела в виду… прошу прощения.

Она не умела общаться с детьми, никогда не умела и в повседневной жизни с ними не контактировала, поскольку дети не посещали ни бары, ни книгохранилища.

– Загадай ей еще одну, – посоветовал отец ребенка, брат Марка по имени Дрю.

А Джулии любезно пояснил:

– Это наше традиционное развлечение, загадок хватает на всех, – и она его тоже полюбила; удивительно, что в одной семье столько доброты.

– Эй, не трогайте меня: обожгу вас без огня, – отчеканил ребенок, и Джулия, прекрасно зная отгадку, изобразила полное недоумение, а потом – восторженный энтузиазм, когда мальчонка выкрикнул «Крапива!» и галопом ускакал из комнаты.

– Чудесный паренек, – сказала Джулия, решив, что так будет правильно, и Дрю улыбнулся ей, и Бонни тоже улыбнулась, а Марк несколько раз погладил ее между лопатками.

Складывалось впечатление, что она им действительно понравилась, что этот визит удался; но интуиция, похожая на мнительность чужака, не позволяла этому верить, а потому она отмела это чувство, улыбнулась им в ответ и погладила Пиппена – песика-таксу, сидевшего у ее ног в ожидании очередной тайной порции окорока.

– У тебя есть братья и сестры, Джулия? – спросила Бонни.

Честного ответа, уместного в этой аудитории, Джулия не придумала.

– Нет, – только и сказала она.

– А родители твои по-прежнему в Чикаго живут?

Проще