Всё как всегда - Клэр Ломбардо

но вынуждена тут же его опустить ради Сюзанны, которая освободилась от суточного пребывания с собачьей няней, словно бы просидев с месяц в обвалившейся шахте. Собака стоит на задних лапах, передними лапами сучит в воздухе и ждет, когда ее подхватят на руки, после чего можно будет выскользнуть и начать представление заново.

– Как тяжело, я понимаю, – говорит Джулия и добавляет: – Жизнь – это борьба для всех нас, Сюзанна. – И дальше: – Ты держалась невероятно стойко. – А собака предается одному из своих любимых примирительных занятий: пытается лизнуть Джулию в губы. – Идем, принцесса, – говорит Джулия, – посмотрим в лицо нашим страхам.

Они с Сюзанной совершают подъем по лестнице, чтобы вскрыть пакет.

Платье она вешает на дверь ванной, чтобы потом оценить его вид. Сюзанна целую вечность придирчиво обнюхивает подол, прежде чем сурово лизнуть его один-единственный раз. Платье из голубовато-зеленого кружева (Марку всегда нравился зеленый цвет), и Джулия боится его примерить. Один из плюсов наличия денег – это возможность приобретать маскировку, такую как большие бесформенные накидки из альпаки, ручной работы сапоги в стиле снежного человека и трехсотдолларовые платья для матери жениха, которые прячут брюшко и скрывают сутулость под шелковыми полумесяцами.

– Мне нужен твой совет, – через несколько минут говорит она Альме, и та с ленивым взглядом исподлобья нехотя распрямляется над ноутбуком за кухонным столом.

После «Праздника достижений» ее дочь наконец-то начала выбираться из постели, чтобы беспечно раскинуться на диване в гостиной и даже изредка выйти на улицу, чтобы поесть ягод асаи с Марго Сингх.

– У меня в спальне, – добавляет Джулия.

– Ну вообще уже. – Альма закатывает глаза, но поднимается и следует за ней наверх.

– Твой папа в любом случае скажет, что я выгляжу прекрасно, – говорит Джулия, доставая платье из чехла цвета пурпурной бронзы.

Подразумевается, хотя и не формулируется вслух: «Мне нужен человек, который ненавидит меня настолько, чтобы быть со мной честным». Альма, приняв на кровати сложную позу лотоса, выжидающе смотрит на нее.

– За последний месяц я сбросила четыре фунта.

– Ты же знаешь: исследования показали, что девочки наследуют проблемы телосложения от своих матерей, да?

– Этим людям по пятьдесят семь лет? Они родили двух необъяснимо огромных детей? Не страдают ли они в настоящее время постменопаузальным замедлением обмена веществ и задержкой воды?

– Боже, мама.

Вчера вечером в гостинице Альма выпросила для себя любимый материнский черный пуловер, и Джулия наблюдала, как ее дочь босиком прогуливается по комнате, а свитер превращается из мантии фокусника в нечто гламурное, длинное и обнажающее белые коленки.

– Я всего лишь хотела бы услышать твое честное мнение.

– Отлично. Господи прости. Ну так надевай.

– Разве это не чудесно: наше единение?

– Мама!

Решив не испытывать судьбу, Джулия идет в ванную на примерку. Раздеваясь, она изучает свое тело в сопоставлении с телом кинетического кренделька, словесно изгаляющегося над ней из ее же постели. Она знает, что Марк по-прежнему находит ее привлекательной (или, по крайней мере, щадит ее настолько, чтобы убедительно лгать), но то, что говорят о сдувающейся груди, оказалось правдой, да к тому же после рождения Альмы у нее на талии прибавилось четыре-пять рыхлых килограммов, от которых, похоже, избавиться не суждено.

Старение превратило Джулию не в ее родную мать, а в совершенную незнакомку, которая кутается в бесформенные куски серого кашемира, морщит уголки глаз независимо от того, хмурится она или улыбается, а хмурость ее скоро сделается неотличимой от улыбки. Весит она шестьдесят восемь кило. Предплечья пока в тонусе, но кожа вокруг подмышек мерзко обвисает. Ее волосы не утратили своего каштанового блеска, и Марк иногда зарывается в них лицом, говоря, что на ощупь они напоминают кукурузные рыльца.

Натянув платье на бедра, она лебединым движением просовывает руки в рукава. Изучает свое отражение, расправляет плечи и делает, как выражается Альма, «нелепое зеркальное лицо».

– Мам, я честно делала домашку.

– Иду. – Она дергает молнию на спине, но застегнуть до конца не может и выходит из ванной. На нее накатывает внезапное смущение. – Застегнешь меня?

Альма ловко вскакивает с кровати и подходит к ней.

– Красиво, – говорит она. – Приятный цвет.

Джулия поворачивается спиной к дочери, представляя себе упрямые жировые крылья под ребрами, а на загривке – созвездие пятен от солнечных ожогов. Она втягивает живот. У Альмы проворные, ловкие пальцы.

– Готово, – объявляет она. – Покажись.

Джулия застенчиво поворачивается лицом к дочке, и Альма поднимает вверх большой палец.

– Симпатично, – говорит она. – Супер.

– Правда?

Джулия немного разочарована. Неужели она ожидала, что они обнимутся? Что вдруг превратятся в подружек, упадут на кровать и начнут дискутировать о привилегиях мужчин, о репродуктивных правах и о трудностях с поиском подходящей одежды для официальных случаев?

– Мам, да. Нам действительно много задано.

– Конечно, – устыдившись, отвечает она. – Конечно. Спасибо. Я просто хотела услышать стороннее мнение.

Альма собралась уходить, но останавливается у порога.

– Ты шикарно смотришься, мам. Хороший выбор. Папа прав.

* * *

Когда Марк возвращается домой из аэропорта и застает ее спящей в полурасстегнутом выходном платье, он дразняще будит ее, целуя ложбинки на ключицах.

– Подожди, – говорит она, просыпаясь, и вскакивает с кровати. – Не смотри на меня.

Она слишком поздно вспомнила, что не смогла дотянуться до застежки на середине спины, а повторно отрывать Альму постеснялась и решила дожидаться спасительного возвращения Марка.

– Расстегни на мне молнию, только прищурься, хорошо?

– Ты серьезно?

– Ну ладно уж, – говорит она. – Вдруг мне понравится, как я в этом выгляжу.

– Я догадываюсь почему, – говорит он, и она сгибается за дверцей шкафа.

– Когда еще в этой жизни я смогу с радостью предстать перед тобой?

– С закрытыми глазами я молнию не расстегну, Джулс.

– Иди сюда. Я помогу. – Она тянется за спину, чтобы направить его руки вдоль своего позвоночника, и чувствует, как платье падает к ее ногам. – А теперь ступай, чтобы я могла его повесить.

Она возвращает платье в чехол, но не спешит одеваться и с сомнением рассматривает себя в зеркале: грудь – сплошное расстройство, два кресла-мешка, оставленных в грозу на детской площадке; бедра опоясаны лоснящимися складками. У нее за спиной в зеркале появляется Марк, и она не может припомнить, когда он в последний раз видел ее тело целиком, да еще при таком беспощадном свете. Она тянется за полотенцем.

– У меня есть брыли? – спрашивает она.

Марк прижимается к ее спине. Он изгибает свою шею вокруг ее шеи, нежно, по-журавлиному, и целует ее в подбородок.

– Ты меня утешаешь? – спрашивает она.

Он обхватывает ее за талию и просовывает руку в складки полотенца. Она вздрагивает.

– Ничего такого у тебя нет, –