Всё как всегда - Клэр Ломбардо

Поэтому она вскинула на плечо свою сумку, где лежали кошелек и «Кровавый меридиан», бальзам для губ и тампоны, кассета «Surfer Rosa», случайно прихваченная у бывшего сожителя-идиота, и несколько скрепок, намеренно прихваченных из библиотеки, но, судя по звукам, ни одной монеты.

Она сделала паузу.

– Ну, это машина моей соседки по комнате. Тридцать баксов, говорите?

– Дайте Деннису самый низкий уровень муниципального допуска, и он возомнит себя мэром.

– Вы знаете инспектора по имени?

– Это пальцем в небо. – Он снова протянул ей четвертаки, и на этот раз она их взяла.

– Похоже, у вас немалый опыт в плане штрафов, – предположила она.

– Еще чуть-чуть – и меня арестуют. – Он посмотрел вниз, потом снова на нее. – Вообще-то, нет, меня эта участь миновала.

– Штрафы? Миновали?

– Я в некотором роде приверженец… – сказал он и покраснел. – Или не… Боже, Марк, привыкай выставлять себя в выгодном свете. Я не приверженец. Я просто…

– Законопослушный.

– Вот-вот, – согласился он. – Это звучит получше.

– Марк – еще один фиктивный муниципал?

– Нет, Марк – это я.

– Марк – это я.

– Вас тоже зовут Марк?

Она подавила улыбку, вставляя монеты в счетчик и поворачивая рукоятку; красный флажок «Время истекло» скрылся, а игла подскочила до двух часов.

– Ну что ж, – сказала она. – Спасибо.

Она напомнила себе об отпуске; напомнила, что подобные приключения никогда не заканчивались добром для таких людей, как она.

– О чем речь, – ответил он. – Совершенно не за что.

– Берегите себя. – Среднезападный эквивалент двери, аккуратно захлопнутой перед носом коммивояжера.

Он немного удивился.

– Я… Да, вы тоже.

Она прошла мимо него и, когда ее пальцы уже легли на ручку ресторанной двери, остановилась, повинуясь какому-то побуждению, и обернулась к нему. Он стоял так, словно его только что ограбили.

– Спокойной ночи, – сказала она, а затем, опять же – проклятие современной женщины, эта склонность к избыточным чувствам вины и благодарности: – Спасибо, Марк.

* * *

За последнее десятилетие она узнала, что умеет отшивать людей. Удивительно, как легко позволить другим людям забыть о тебе и как трудно нарушить свое одиночество, когда ты уже втянулась, а потому она просто начала принимать его как факт: кто-то в этой жизни становится инвестиционным банкиром, кто-то – серийным убийцей, а она, Джулия, стала одиночкой.

В своей кабинке она заказала паровые манду и обжаренный тофу; Ён-рэ, почувствовав ее неизбывное беспокойство, принес ей суп из бычьих хвостов с дополнительной порцией риса. Когда тень снова омрачила ее столик – слишком скоро, чтобы возвестить появление очередного блюда, – она подняла глаза и увидела поблизости мужчину, высокого, извиняющегося и не совсем узнаваемого; она лишь смутно припоминала его. Ранее она не обратила внимания ни на черты его лица, ни на особый рост волос, ни на звучание голоса. Все это она припомнила бы позже, напрягая извилины, как мышцы. Это было не так кинематографично, как воспламенение при первом взгляде на человека, но не менее действенно, насколько она могла судить; и порой она задавалась вопросом: не была ли их любовь более прочной, более сердечной оттого, что ее так тщательно культивировали, пестовали, как растение, пока она не обрела собственную жизнь.

Перед ней стоял он: нескладный, вихрастый, определенно паралитически нервный, с конечностями, которые, казалось, ожидали укрупнения тела.

– Это самое смелое, что я когда-либо делал, – сказал он, – но…

И не договорил, полуулыбаясь в той дурацкой выжидательной манере мужчин, которые словно бы любуются той малостью, которую только что совершили; смотрите, смотрите! признайте это! На долю секунды он встретился с ней глазами, и она рассмотрела его с ног до головы: эти вельветовые брюки, якобы свежевыстиранные, но все еще обвисшие, как будто принадлежавшие одному из долбанутых «детей товарного вагона».

Она заложила пальцем свою книгу.

– Но… что?

Он открыл и тут же закрыл рот.

– Какой же самый смелый поступок вы совершили в жизни? В чем он заключался?

Он протянул ей руку, и это было до такой степени официально, что она, движимая каким-то подспудным чувством приличия, ответила ему рукопожатием. Этот жест заинтриговал ее, как и то, что она заметила, находясь так близко от него: нервное учащенное дыхание. Сняв очки, она посмотрела на него с любопытством.

– Простите, – сказал он, – как, вы говорили, вас зовут?

– Я этого не говорила.

Он ждал, а она ждала еще дольше, и наконец он отпустил ее руку.

– Просто я подумал, может, вы захотите… – Он переступил с ноги на ногу. – Хотел узнать, быть может, ты свободна… Наверное, я хотел узнать, не хочешь ли…

Она в третий раз напомнила себе о придуманном отпуске; она напомнила себе о статистической маловероятности того, что, учитывая ее послужной список, как недавний, так и прошлый, из этого что-нибудь получится, кроме нескольких хороших недель, кроме неизбежного разочарования.

– Марк, – сказала она. – Выслушай меня. Ты заплатил за мою парковку. Это было очень любезно с твоей стороны. Честное слово. Но…

– Я бы сделал это для любого. – Он пожал плечами. – Всегда ношу с собой много мелочи.

– Монетный фетиш? – Это вырвалось у нее невольно.

Немного погодя:

– Вообще-то, мне всегда нравился Томас Джефферсон.

Покраснев, он сказал:

– Он изображен на пятицентовике; шутка не удалась, извини. Послушай, сделай доброе дело. Я унижаюсь в общественном месте. Думаешь, я когда-нибудь делал это раньше? Думаешь, я просто вваливаюсь в сомнительные рестораны и приглашаю посетительниц на свидание?

– Я понятия не имею, чем ты обычно занимаешься, – сказала она. – И нет тут ничего сомнительного: прямо у двери висит очень положительный отзыв «Загата». Кроме того, ты не спрашивал меня…

– Я принял импульсивное решение. Ты обо мне этого не знаешь, но я очень редко принимаю импульсивные решения.

– Значит, я должна выдать тебе приз?

– Приз – это ты и есть?

– Но я занята, – сказала она, сильно покраснев. – Очень занята. В обозримом будущем.

– И я, – сказал он.

– Я занята чтением.

– Прямо сейчас я и не приглашаю тебя на свидание.

Она скривилась:

– От мужчин я отказалась.

– Как в Великий пост?

Она закрыла глаза.

– И не столько оттого, что не верю в мужчин…

Он моргнул.

– Мы же не лепреконы.

– Лепрекон не может признаться, что он лепрекон. Думаю, это какое-то правило.

Он ее изучал.

– Если хочешь сказать «нет», можно ведь просто сказать «нет»?

– Если честно, ты мне еще ничего не предлагал.

Ответом его стал глубокий вздох. Он уже успел зарекомендовать себя как искренний и добрый – по всему Среднему Западу встречались такие же искренние и добрые мальчики с обвислыми волосами, – но это видимое беспокойство подняло его на более высокий уровень, на котором мужчины