За гранью времени: Vita aeterna - Вячеслав Евгеньевич Ременчик

у Шерстнёва в прокуратуре. Несомненно, под речкой мы столкнулись с Нордом, — ответил Алексей Васильевич. — Думаю, что в процессе перевода шифра в «Духовных упражнениях» и текста в старинной тетради он получил нужные сведения о местонахождении книги и её содержании, которое могло сильно заинтересовать. А потом бессовестно, почти что на наших глазах, стащил её и скрылся на заранее арендованной у местных лодочников моторке.

— Aditum nocendi perfido praestat fides![39] — театрально воскликнул Эраст Ефимович. — Подлец. Какой же он подлец! — Он схватился обеими руками за голову.

— Ты убеждён, что это действительно был Норд? — неуверенно поинтересовался Василий.

Алексей взглянул на брата, слегка прищурив глаза. Так они играли в детстве. «Прищурь глаза и сквозь ресницы узреешь правду, что не видна открытыми очами», — научила их бабушка. Когда в деревне вечером пропадал свет, они садились за стол, щурились, глядя в глаза друг другу при свете керосинки, и каждый желал прочесть мысли визави, чтобы потом воскликнуть: «Так это ты стащил топтуху[40] у дяди Миши? А мне влетело ни за что!»

Алексей видел расстроенное лицо брата и безошибочно определил причину этого состояния, что было сделать совсем не сложно. Василий не смотрел на него, он теребил в руках шахматную фигуру — на сей раз белого слона, или, как он любил говорить, офицера.

— Уже сейчас, вспоминая в подробностях ту сумасшедшую гонку на подземной трассе, я вижу перед собой именно Норда. Он на полголовы ниже Урбонаса, да и в плечах значительно уже. И ещё одна важная примета: Норд, как я успел заметить, немного припадает на левую ногу.

— Упал с каната в школьном спортзале, — со знанием дела пояснил профессор.

— А я и не заметил, — виновато произнёс Василий Васильевич.

— Алексей Васильевич, необходимо как можно скорее сообщить подполковнику Дятлову о приметах Норда, — высказался Михайлов. — Завтра утром он выйдет на связь.

Шаганов уже принял решение, но множество вопросов пчелиным роем кружилось в голове. Переориентировать Дятлова с Урбонаса на Норда? Но как ему это объяснить? Сказать, что связано с исчезновением топографической карты и людей? И прихрамывающий кучерявый парень к этому причастен? «А что он здесь делал?» — прозвучит в ответ вполне логичный вопрос. Шаганов осознавал, что из возникшей ситуации ему не выбраться сухим. Несанкционированное привлечение к решению оперативных задач гражданских лиц тянуло на служебное расследование с дальнейшим освобождением от должности, а может, и увольнением с военной службы, как говорится, без причитающихся почестей и привилегий. Он не оформил документально своих добровольных помощников (хотя это была обычная форма работы контрразведчиков). Но как бы он объяснил причину? Перевод древних сочинений в качестве филиала института истории? Смех да и только! Это выглядит вопиющей самодеятельностью и вызывает уйму вопросов, первый из которых — почему в числе внештатных помощников оказались старый, выживший из ума маразматик, родной брат контрразведчика и мальчишка, укравший важный вещдок? Второй, не менее важный вопрос: почему особый отдел гарнизона взялся за несвойственную ему задачу?

Нещадно исхлестав себя этими размышлениями, Шаганов решил, сославшись на занятость, не посвящать Дятлова в подробности дела, а строго и безапелляционно поручить искать Норда по имеющимся в их распоряжении приметам.

— Дятлов получит необходимую информацию, — ответил он не Михайлову, а себе, утвердившись в собственном решении.

Одновременно у подполковника родился план дальнейших действий — рискованный, в чём-то авантюрный, но единственный, который пришёл ему в голову после скрупулёзного анализа ситуации. Шаганов уже готов был отказаться от этого сценария, так и не озвучив перед товарищами. Однако, прокрутив его несколько раз в уме и дополнив кое-какими выводами на основании собственного опыта, решил сделать первый шаг — к победе или поражению. Но прежде ему пришлось выслушать покаяние профессора Пантелеева, содержавшее множество витиеватых фраз и недоступных для понимания слов. В лаконичном варианте всё это выглядело примерно так:

— Премногоуважаемый Алексей Васильевич, ваш покорный слуга профессор Пантелеев Эраст Ефимович, учёный с мировым именем, последний раз испытывал такой стыд, когда опростоволосился на публичном решении уравнения Шрёдингера, участвуя в 1971 году в Международном симпозиуме по физике в Дрездене. А ведь это основное уравнение квантовой механики, ключ к пониманию поведения частиц на квантовом уровне! Вы можете себе это представить: мелок в моих руках, не получая нужных сигналов от крайне взволнованного мозга, заблудился в константах на грифельной доске. Мне совестно до сих пор! Так же, как в эти минуты позора моё ещё крепкое сердце сжигает стыд за ученика Герасима Норда, которым я до последнего момента гордился и на которого наивно возлагал большие надежды.

Корю себя за то, что навязал его вам, солгав вашему мягкотелому доверчивому брату. — Василий при этих словах закашлял. — Сейчас признаюсь, что и сам неплохо владею латынью. Заражённый коварной гордыней, переложил такую ответственную миссию на морально слабого индивидуума. Этот позор будет сжигать меня изнутри до конца моих дней. Так же через всю свою жизнь я пронёс стыд за то, что предпочёл благополучие в семейных узах с дочерью важного партийного функционера созданию семьи с той, которую по-настоящему любил. Ах, Рита, Рита, прости меня хотя бы там, на небесах!

Также мне стыдно за то, что вчера я повелел Герасиму не переводить тетрадь, сославшись на некоторые особенности текста. Поверьте на слово, мною двигал исключительно научный интерес. Я желал под любым предлогом овладеть этими письменами и применить в исследовательской работе, которой я давно и бесповоротно увлечён.

Никогда бы не подумал, что в столь преклонном возрасте, когда впереди остаётся лишь крохотная капля жизни, за что-нибудь может быть стыдно. А мне действительно стыдно. Значит, я совестливый человек, и со мной можно иметь дело! Тем более именно сегодня мою иссушенную бытом душу посетило предчувствие близости моего парадного выхода под величественную симфонию серебряных фанфар!

Молю о прощении, и, если бы не проклятый артроз, я бы сейчас стоял перед вами на коленях. Делайте со мной, что захотите!

Алексей Васильевич еле заметно улыбнулся. Его тронул искренний монолог седовласого учёного мужа. Не желая накалять и без того раскалённую добела обстановку, он решил загрузить профессора тем, что не выполнил его ученик:

— Эраст Ефимович, я не держу на вас зла. Но вы должны сейчас же приступить к переводу тетради. Это необходимо завершить как можно скорее, чтобы мы, наконец, поняли смысл. Я очень на вас надеюсь.

Профессор сразу выразил готовность приступить к переводу незамедлительно. Михайлов по поручению начальника убыл в штаб за тетрадью. По возвращении, бережно сжимая её в руке как величайшую ценность, прямо в прихожей он получил новую