Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

это у тебя, ружьё, э? Стрелять-то умеешь? Cierto[349]. Гордо щёлкает затвором, хочет патронов. Хочет показать, что разбирается в механизме, опять задвигает затвор, тот не слушается, Канто озабоченно склоняется над ружьём, ковыряет пальцем… Идём сейчас с нами в ayuntamiento[350], так надо. Да ну, я знаю, вчера Бартоломео Набот с первого выстрела попал в смокву. Да, да, это хорошо, но пойдём. И я говорю Антонио:

– Послушайте… пусть сперва научится стрелять. Всё хорошо и правильно, но ведь придётся сражаться, а он даже не знает, как целиться на пятьсот или на двести метров.

Так они подставляют своих людей. Они, конечно, храбрые, но фашисты стреляют, они обучены.

Гал идёт с желчным лицом. Пятьдесят шагов от Кана Лоренц до Кана Иеронимо. А дальше нечего делать. Слышит: гудит машина, подъезжает со стороны города. В такой-то час? Половина шестого. Это не может быть Берри со своим camión. Смотрю. Всматриваюсь. Э, да, всё-таки camión – но едет не Жюмо. Кто-то другой, чужой. Ну? Хотите? Чего? Гудение и треск мотора слышно и в Кане Лоренцо. Secretario[351], дон Антонио, выглядывает из дверей. Автобус делает маленький поворот. Тормозит, теперь стоит, перед входом в церковь. Что это? Выходят четыре человека, ружья в руках перед собой, подпоясанные красным, рубашки чёрные и красные. А, это анархисты. Очень хорошо, просто замечательно.

Secretario выходит. Приближается. У него официальная повязка на правой руке. Четверо сразу видят, всё поняли. Говорят:

– Церковь. Где ключи?

Дон Антонио, под своей войлочной шляпой, она у него чёрная, весело улыбается. Лезет в нагрудный карман, бумага, разворачивает, зачитывает:

– Церковь, как официальное здание, закрыта и находится под местным управлением…

Ему не дают дочитать; один, усатый в красном, говорит:

– Хватит дурить. Мы не признаём никаких распоряжений. Ключи или топор. Если будешь препятствовать, мы тебя пристрелим.

Ты смотри-ка, это действует. Дон Антонио озадачен. Лезет в карман брюк, достаёт ключи. Вырывают у него из рук. Четверо разворачиваются, открывают дверь церкви. Скрываются внутри.

Скрылись внутри. Э, да. Опять кричат: топор. Принесли им топор.

Несколько мужчин, женщин стоят на отдалении, смотрят из дверей. Такого ещё никогда не бывало. Народный комитет распорядился, что здания являются собственностью народа – анархистов не спросили. Смотрят и снизу, из дверей Кана Бодья. И тут, само собой разумеется, слышат шум, удары. Что-то падает – они там всё крушат? Что? И как? Фигуры святых?

Один уже вытаскивает наружу фигуру святого, швыряет её на землю. За ним быстро следуют другие. Споро работает эта четвёрка, вот уже большая куча: священные скульптуры, алтарная утварь, изображения, всё свалено одно на другое. Гора растёт. Почти все жители испуганно попрятались в домах. Оружие есть оружие, а что поделаешь? Разве что secretario? Из служебного рвения? Но он стоит поодаль, глядя от двери Лоренцо.

– Газолин, – кричит один из красных.

Принесли ему канистру. Полили кучу, подожгли. Высоко вверх взлетает жёлтое пламя. С треском сгорает священный хлам. Красная четвёрка. Направились в pueblo. Реквизировать то, что в домах. Куча горит, потрескивая и взрываясь, столб дыма поднимается к небу. Пожар, пожар и пожар. В косых лучах закатного солнца – зловеще-красные отсветы.

Четверо красных со стуком и грохотом опять убрались восвояси. Ещё и на другое утро, в десять часов куча продолжала дымиться. И потянулись речи: мол, если уж и святые не могут постоять за себя, зачем они тогда? Святые должны быть настоящие! Entonces…

В другие дни другие статисты, в той же позиции. Уже не в красном, на сей раз в солдатском синем. Сижу у Лоренцо. Входят семеро солдат с их teniente[352]. Разумеется, ружья. Садятся. Еды. Говорят мало. Только спрашивают, где в pueblo находятся фашисты. Э, а вы уверены, что здесь? Их нет. Somos todos una familia. Bueno. После еды четверо из них улеглись на лавки. Немного поспать. Teniente и трое солдат направились к двери. Лоренцо спрашивает: а вы что же? – Eh bueno, это не наш teniente, он нами не командует! – значит, каждый делает то, на что ему собственный клюв укажет.

А в городе? Если послушать радио, то одни требуют независимости Каталонии, другие – республику Советов, с тем небольшим отличием, что «мы не Россия, у нас совсем другие условия», – в то время как Россия официально ничего не хочет знать о советской Испании. Только демократическая республика. Между прочим, интеллектуалы интернациональных бригад готовы устранить каждого, кто не согласен с их мнением.

Один приговорён к U.H.P., другой к P.O.U.M.[353] – то есть к стенке. Даже Гал пережил кое-что в этом роде на собственной шкуре. Революционный комитет Барселоны послал инспектора, и Гал ходил с ним. Вдруг тот и говорит:

– Слушай, мы в библиотеке обнаружили журнал “G”, изданный Хансом Рихтером, за 1923 год[354]. Ты написал там статью про мужскую моду. За это тебя расстрелять надо.

Гал пожал плечами: мол, что ж, стреляйте.

Вот чем приходится заниматься в гражданскую войну.

Ночами напролёт, здесь наверху в доме Лангендорфа на Пуйг дес Молинз. Только и слышно, что непрерывную стрельбу. Стреляли три дня и днём и ночью: две сотни ополченцев под commando capitano Байо выпустили над водой двадцать пять тысяч пуль. Упражнения по стрельбе. Никто из двухсот не умел стрелять. Врумм, вруммм, пфф, пфф, п п п пфф врумм без конца. Теперь больше ничего не слышно. Нечего больше слушать.

– Идём спустимся в город, посмотрим, что там.

Маркуарт, Лежанти, его красавица, Лангендорф, Гал спускаются по склону. Дежурные по городу. Идут к Ханауэру (да хоть к Ауэрхану) узнать новости. Обновить знания. Восемь часов утра, ещё свежо после ночной прохлады, но сентябрьское солнце уже слегка покалывает. Или это ещё август? Я не знаю. Но да, это август. Ах, мой милый Августин, Августин, Августин… Должно же всё пройти, всё. Быть. За-быть.

Едва мы вошли в дверь, как Ханауэр говорит:

– А вы уже знаете, что ополченцы сегодня уезжают?

– О, и когда же?

– Да они уже полчаса как собрались все на Вара де Рей, в десять часов должны отчалить.

Отправление в десять, это ещё почти два часа времени. Неисповедимы пути Господни, да, это надо бы увидеть. Итак, пойду посмотрю. Двадцать пять тысяч выстрелов в воздух, над морем. Так настрелявшись в ничто, стрелять всё равно не научишься.

Ночь вспоминает меня, я её, она вспоминается во мне, это было вблизи Рейхстага, однажды девятого ноября, тогда выстрел попал в землю у моих ног: какой-то осёл, из молодых рабочих,