Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

ничего не понимающий в стрельбе, не понимающий, что делать, как, зачем, я так мыслю (поскольку я существую), просто скользил пальцами по стволу, ведь выстрел пришёлся под ноги и ему самому. Да, уехала. Так, позавчера вечером, красивая черноволосая ополченка, брюки носила в облипочку на хорошо смоделированном задике. О том, как стрелять-попадать, ничего не знала.

Обогнув телеграф, я услышал какой-то ропот. Тихо переговариваясь, стояли длинным строем вдоль paseo две сотни, среди них пара дюжин женщин. Карамба. Как они вообще собираются пи́сать на виду у своих camarados[355]? Так вот просто взять и пописать? По-свойски? No es costumbre[356]. Может, это и есть знаменитые локомотивы мировой революции. Едут быстро. Бормотание колеблется над толпой. Всё собой перекрывает. Если она умеет только бормотать, толпа, то у неё есть терпение терпеливо выстоять. Или пасть.

Я иду назад к Ауэрханам. Заставь меня бормотать, я бы закричал. Такое множество людей, ты рассказываешь соседу свою историю, он рассказывает тебе свою, со стороны увидишь лишь их бормотанье. Как они все стоят на солнце. Которые сидят, тоже бормочут. Никто не знает, чего хочет govierno[357], никто не знает толком, что произойдёт, когда эти две сотни уедут. Можно только сказать, что всё это не имеет смысла или понимания. Но нам здесь всё же требуется военный гарнизон. Каждый знает, что без вооружённой власти фашисты снова обнаглеют.

– Говорят, что мы тут на острове сами выставим своё ополчение.

Говорят. Говорят. Бормочут. Сколько политически грамотных здесь найдётся? Разве что с полдюжины. А большинство, преобладающее – каталанские сепаратисты, весьма мало революционные. Никакой уверенности. Неустойчивое состояние.

– Десять часов, пойду посмотрю, погрузились ли они уже на корабль.

Поначалу, на углу, ничего не видно, может, они уже в порту? Но нет, вот они стоят в тени, оружие к ноге. В десять должны были уехать. В десять они стоят в тени домов Вара де Рей. Sin almuerzo[358], они бормочут. Бормотание позволяет им терпеть. Это не их вина.

Есть всегда приходится не такое горячее, как оно готовилось. В Испании едят тёпленькое. Mañana. Con una tilde[359]. Эти здесь даже про еду забыли. А ведь сперва еда, потом мораль. Нет. О нет. Не-поевши-они-стоят-здесь-терпеливо и бормочут. Пусть-поначалу-забудут-всё-с-чего-начинали.

По высокому решению комиссии, какой комиссии? Commandante destroyers[360], commandanten плаца Ибицы, телеграфических указаний министра обороны из Барселоны, указаний, которые не пришли, указаний, которые не придут, по высокому решению революционного комитета не было решено ничего, кроме как ждать. От ожидания ещё никто не умер. Ожидание вреда не причинит. Ждать можно до тех пор, пока не станет поздно. Но здесь нельзя ждать, пока станет поздно, ибо в последнем случае придётся грузить на корабль всё общество. По крайней мере, по крайней мере, время проходит, хотя время тянется медленно. Все эти вояки и воительницы скучают. Как бы им скоротать время. Построиться в длинные шеренги. Вот уже и полдень.

Всё имеет свой конец, даже двухконечная колбаса, когда её съедят. Приходит приказ маршировать к порту. С лёгким смешком, с немногими криками, с шутками-прибаутками длинный строй людей приходит в движение, мимо Гранд-отеля, к молу. В небесно-синем, зеркальном прямоугольнике воды стоит чёрный, под столбом дыма, эскадренный миноносец, истребитель. Хорошее обозначение: больше ни для чего не годен, только истреблять.

Even to name is to destroy[361].

Ополченцы медленно продвигаются вперёд, осторожно спускаются по ступеням мола по двое, потом взбираются по верёвочной лестнице, когда шлюпка переправит их через двадцать метров от мола до корабля. Всё идёт медленно и осторожно: вниз по лестнице, заполнить шлюпку, грести, взобраться на палубу. Каждый и каждая со своим ружьём. Это длится. После того, как всё продлилось уже достаточно долго, после того, как на борту тесно сгрудились мужчины и женщины, каждый занял своё место – и все места были заняты, сидели даже на стволах торпедных орудий, перекрикиваясь и переговариваясь, кишели как муравьи – тогда на корабле наконец решили поднять якорь.

Однако стоп, не так быстро. Труба трубит построение. Никого не осталось на суше? Никто не откликается, никто не подаёт знака или ответа. Осторожнее всего быть осторожным. Труба трубит второй раз. Никто и ничего, но лучше предусмотреть, чем доделывать. В третий раз трубит труба. Снова никакого отзыва ни от кого. Поскольку теперь все и всё уже должно быть на борту, commandante отдаёт приказ поднять якорь. С грохотом и дребезгом включились машины. Якорь поднялся: несколько ударов в судовой колокол. Заработали корабельные винты. Медленно, как медленным было всё, большая чёрно-железная масса, полная людей, отплывает. Начинается рейс. И тут: вдруг крики: два, нет, три ополченца стоят на молу, жестикулируя, крича. Что такое? Раньше у них не было охоты подняться на борт. Корабельные винты остановились. Неспешно спускается на воду шлюпка. Гребёт к молу. Трое садятся в неё. Назад к кораблю. Видно, как они монотонно взбираются по верёвочной лестнице. Теперь всё в порядке. Человек ведь не животное какое-нибудь, чтобы слушаться приказа.

Толпа людей полностью занята собой. Настолько занята собой, что пусть хоть сам чёрт входит в порт. Никто и не взглянул бы на него.

Один американский крейсер бросил якорь напротив Таламанки. Выкрашенный в светло-серый цвет, издали он выглядит как игрушка. Никто не видел, как он пришёл. Никто не слышал его сигналы. Никто не заметил, что на воду был спущен красивый, маленький, выкрашенный в белый цвет катер. Как раз в это мгновение он обогнул сторожевой дозор внешнего мола. Быстро приблизился к лестнице, на которой лишь несколько минут назад трое intransigente[362] разыгрывали свой маленький спектакль. Чудесно точной дугой маленький катер причалил к берегу, двое матросов в ослепительно белом накинули канат на причальную сваю, мотор затих, вода вокруг винта перестала бурлить. Канат натянули, подвели катер к краю лестницы. Двое матросов пружинисто спрыгнули на берег, ловко обмотали канат: катер затих. Больше полудюжины молодцов, сияющих, безукоризненно чистых, таких же вымытых, таких же опрятных, как их судно, обернулись, посмотрели действо отплытия эсминца. Красивые, рослые, здоровые парни. На их лицах выражалось огромное презрение к тому виду, который являл собой революционный испанский корабль.

Молодой лейтенант в безупречной униформе сошёл на землю. Спрашивает по-английски, где он может найти местного коменданта. Ему ответили из рядов праздных ротозеев, и он удалился. Но его подчинённые остались, помытые, побритые, красивые, здоровые парни, неотрывно глядя на торпедный эсминец, который мягко, мягко выскальзывал из порта, полный копошащихся