Песочный человек - Маша Ван

ей сделалось дурно от осознания того, что в другой жизни она могла бы быть этой самой девушкой за столиком в кафе. Учиться в престижном университете, развлекаться с друзьями, ходить на свидания с парнем… На последней фразе к горлу подкатывает желчь.

Сегодня утром Элизабет еще смела надеяться, что Уильям обижен, что ему нужно время, а уже вечером она четко осознает, что он идет дальше. Ей не мешало бы последовать его примеру. Она должна выбирать себя, как бы ни было больно.

Подходит Хлоя, дергает рукав ее рубашки, и Элизабет наклоняется, чтобы лучше расслышать.

– Это тебе, – шепчет малышка, протягивая набор новых цветных карандашей.

Элизабет округляет глаза, принимая из рук этот странный подарок.

– Спасибо, – отвечает она. – Но… может, тебе они нужнее?

Хлоя качает головой.

– Ты целыми днями что-то рисуешь у себя в домике, – заявляет она. – Твое окно напротив моего, а еще у меня есть папин военный бинокль.

– Вот как, – издает смешок Элизабет. Она исписала десятки черновиков за эти недели, большая часть из которых была безжалостно разорвана в клочья, но ни одно из отправленных писем так и не принесло результата. Видимо, эти ее попытки к переписке Хлоя приняла за художества. – Теперь с этим покончено. Я больше не люблю рисовать. – Она протягивает подарок обратно, но Хлоя упрямо отталкивает его.

– Не говори глупостей, – отрезает она не по-детски серьезным тоном. – Все любят рисовать. Когда-нибудь ты обязательно захочешь сделать это снова, а карандашей под рукой не будет. Так что оставь себе, у меня их еще полно.

Элизабет даже приоткрывает рот, но ответить не успевает – Хлоя уже уносится прочь, попутно крича и отчитывая младших братьев.

Они расходятся поздно, а встают очень рано. Но это ничего, ведь мама взяла отгул, а она вполне может отоспаться по пути.

На перроне столпотворение, поезд вот-вот отправится.

– Я знал, что рано или поздно ты все равно уедешь, – шепчет отец ей на ухо. Его голос дрожит. – Уоррингтон слишком тесный для тебя, Элизабет. Всегда так было.

Она обнимает родителей. Мама клятвенно обещала вчера не плакать, но все равно сдается за пару минут до отбытия поезда.

– Ты молодец, доченька, – говорит она. – Большая молодец.

В последнее мгновение, когда Элизабет уже взбирается на подножку вагона, отец сует ей в руки небольшой сверток.

Она вспоминает о нем только на полпути к Лондону. Элизабет аккуратно разворачивает газету, думая о чем-то съестном, хотя мама и так сделала ей столько сэндвичей с собой, что хватит не только на три часа поездки, но и на всю следующую неделю. Но видит она там совсем другое.

Элизабет невольно оборачивается по сторонам, не веря собственным глазам. Внутри сто фунтов и короткая записка:

Мы с Эрни запланировали подлатать сарай, а мама не успела рассказать Карен про все сто пятьдесят рецептов пирогов, которыми она владеет. Так что переезжаем в следующем месяце.

Целуем, мама и папа.

Элизабет аккуратно сворачивает газету, прячет сверток на самое дно сумки и грустно улыбается.

Ей будет их очень не хватать.

Июнь 1961 года, Лондон

Нэнси с самого утра носится по квартире, закручивая своими перемещениями небольшие вихри в воздухе.

– Да где же… – причитает она.

Элизабет безразлично наблюдает за этим со своей кровати. Она всегда общалась с Нэнси больше, чем с другими своими соседками, и даже может назвать ее подругой. Но сейчас Нэнси раздражает ее до невозможности своей суетой.

– Ты не видела серьги Дафны? Те, что… – ее голос теряется в недрах комода, который принадлежит вовсе не ей.

– Наверное, Дафна забрала их с собой домой, – пожимает плечами Элизабет, перелистывая страницу книги.

– Невозможно! – вскрикивает Нэнси. – Я давала ей свой шелковый шарф, когда она в последний раз ходила на свидание с этим болваном, Крисом. Дафна обещала их оставить!

Элизабет пытается сосредоточиться на тексте, но все тщетно. Снова и снова раздаются то ругательства, то треск очередного ящика старого комода.

Она откладывает книгу, устало трет глаза.

– И из-за чего столько возни, не понимаю, – бормочет Элизабет. Похоже, слишком громко, ведь Нэнси тут же бросает свои поиски, возмущенно задыхаясь.

– Если бы ты выходила из дома иногда, читала газеты или хотя бы раз услышала, что я говорю, то наверняка бы знала, – тычет она пальцем в сторону Элизабет. – Но ты лежишь здесь уже неделю с таким видом, будто собралась умирать, молчишь и только читаешь книгу за книгой.

– Прости, – отвечает Элизабет пристыженно.

Переезд в Лондон было ее осознанным решением, но сказать проще, чем сделать. Хмурое, затянутое тучами небо, перерыв в работе и полное непонимание, с чего же ей начать эту самую новую жизнь, из раза в раз заставляют ее возвращаться мыслями к Уильяму.

Она скучает по нему. Отчаянно, унизительно, нелогично. И мысль о том, что это чувство безответно, доставляет ей вполне ощутимую боль.

Элизабет уже переживала расставание, но здесь совсем другое дело. Оно осложняется тем, что она и Уильям никогда не были вместе в полном смысле этого слова, они не считались парой, не давали друг другу обещаний.

Оттого и не случилось никакого разрыва. Никакой точки, которой Элизабет так отчаянно добивалась, посылая письмо за письмом. Как неоконченная история, что зудит в голове, ведь финала тебе никогда уже не узнать. И она продолжает существовать в этом многоточии, мучая себя только больше.

Элизабет ненавидит неопределенность.

– Я говорила, телеграф должен снова начать работу только в середине июня. Френсис обещал взять меня обратно. Так что я перестану надоедать тебе уже через пару недель.

– Я вовсе не об этом, и ты это прекрасно знаешь, – раздраженно фыркает Нэнси. – Ты и раньше была не слишком веселой, а теперь и вовсе похожа на живой труп. Что произошло за эти два месяца, Элизабет? Что с тобой случилось? Ты не улыбнулась ни разу с момента приезда. Дело в парне, я права?

Нэнси присаживается на край ее кровати, готовится слушать, как будто бы Элизабет уже пообещала ей интересную историю.

– Нет, – говорит она. – Просто, наверное, я слишком устала за этот год. Я бежала, бежала и бежала, словно гончая за плюшевым кроликом. Не могла остановиться, не могла выдохнуть, оглянуться и понять, что я делаю со своей жизнью. Но мамино лечение закончено. Больше нет необходимости брать сверхурочные, занимать все свое время подработками. И я… Да, я просто потерялась.

Элизабет шумно выдыхает, опуская плечи. Оказывается, говорить правду легко.

Вскоре ее вновь должны принять обратно на телеграфную станцию. Зарплата там была ничуть не хуже папиной, но она не представляет, куда теперь ей девать эти деньги.

Взять в