Песочный человек - Маша Ван

Элизабет тяжело вздыхает, вертит между пальцами ручку и решает использовать испорченный после первой же попытки лист в качестве черновика.

Здравствуй, Уильям.

Около пяти минут она размышляет, подходит ли это приветствие, просто потому, что совершенно не знает, о чем писать дальше.

Точнее, в ее голове десятки мыслей и идей на этот счет, но выбрать лучшую она пока не в силах.

Возможно, она вообще не отправит это письмо, и, когда думает об этом, ей действительно становится легче. Элизабет отпускает себя, ведь лист в любом случае можно будет переписать начисто.

Я не знаю, как выразить словами, насколько мне жаль, что все в итоге закончилось именно так. Я никогда этого не хотела.

Понимаю, тебе трудно в это поверить, но я не лгу.

Уверена, ты представлял себе Эмму иначе. В твоей голове она наверняка была красивее, утонченнее, лучше, чем я, во всех смыслах.

Я знаю, что никогда не нравилась тебе, догадаться об этом несложно. И все же я решила самонадеянно, что нет ничего плохого в обычном общении, пока оно не завело нас слишком далеко.

Я пишу тебе с тяжелым сердцем, потому что действительно чувствую вину.

Одна мысль о том, что я причинила тебе такую боль своим враньем, сводит меня с ума. Но я хочу, чтобы ты знал: пусть мое имя, моя выдуманная биография, все, что я о себе рассказывала, и было враньем, но мои чувства, которые так быстро…

Я рада, что с тобой все в порядке, что ты поправился.

Когда я наконец собралась с мыслями и вернулась в «Хепн», чтобы рассказать тебе обо всем, ты уже, наверное, был дома.

Хорошо, что я встретила Мию, иначе не добралась бы до Уоррингтона в здравом уме, гадая, как ты, что с тобой произошло.

После того как заболела мама, а мне пришлось уехать из города, мне было одиноко. Так одиноко, Уильям.

Думаю, тебе знакомо это чувство.

Все это, конечно же, не оправдание.

Я не надеюсь, что ты сможешь простить меня. Не после всего, что случилось. Я прошу об одной только встрече, чтобы я смогла объясниться, ведь в письме всего не расскажешь.

Я хочу, чтобы ты знал, та ночь была для меня…

Надеюсь на твой ответ.

С уважением, Элизабет Мерфи.

Она перечитывает эти строчки несколько десятков раз. Правит и вычеркивает лишнее, пока глаза не начинают слипаться. Она переписывает их на новый лист, затем снова и снова, старается аккуратно вывести каждую букву, будто их наклон или завитки смогут хоть как-то повлиять на катастрофу, которую она сотворила собственными руками.

Элизабет опускает послание в конверт, запечатывает его.

Она еще не знает, что напишет в будущем десятки таких писем, а отправит лишь несколько, но каждое из них так и останется без ответа.

Глава 9

Элизабет застегивает последнюю пуговицу на рубашке, расправляет накрахмаленный передник, накинутый поверх юбки.

– Шикарно выглядишь, – заходит в подсобку мама. – Пока ничего?

Она улыбается ровно до того момента, пока не слышит этот вопрос.

– Нет, – качает головой Элизабет и поджимает губы.

Фло вздыхает, подходит ближе и обнимает дочь.

– Дай ему немного времени.

Она соглашается, лишь бы не продолжать эту тему, ведь сама Элизабет прекрасно понимает, что это самое время давно уже упущено.

Она отправила Уильяму пять писем за эти три недели.

Вначале подумала, что ее послание затерялось или она неверно указала обратный адрес. Во втором письме она оставила телефон Стивенсонов на всякий случай, но он так же молчал.

Карен смотрела на нее с нескрываемой жалостью всякий раз, когда Элизабет уточняла: «Может быть, меня кто-то спрашивал?»

Третье письмо было отправлено с надеждой на то, что все это ужасная ошибка. Да, она могла бы позвонить ему и выяснить отношения лично, но за без малого месяц так и не нашла в себе сил снять трубку.

Она настоящая трусиха, пора это признать.

Четвертое письмо сплошь состояло из чуши, что лезла к ней в голову после возвращения из Исландии. В основном это были воспоминания о днях, проведенных там. Грустное и глупое лирическое послание. Она пожалела тысячу раз, что не разорвала его в клочья сразу же, как дописала.

В пятом письме она без утайки сказала все, что думает о нем. О том, какой он холодный, грубый и заносчивый. Она соврала, что жалеет обо всем, что между ними произошло, и добавила в конце, что нужно было оставить его там, мерзнуть на той чертовой лавочке, ведь Уильям Кросби того заслуживал.

Конечно, все это было сказано от обиды. Она хотела разозлить его, вынудить хоть на какой-то ответ, ведь никогда и ничто не задевало его так, как ущемление его раздутого эго.

Спустя восемь дней тишины Элизабет уже жалела. Ее пальцы так и тянулись к ручке и чистым листам, которых с недавнего времени всегда было в избытке в ее прикроватной тумбочке.

Ждала ли она ответного письма? Нет смысла уточнять, что каждое утро Элизабет просыпалась, как по будильнику, ровно за семь минут до прихода почтальона. Это просто смешно.

Но она рада, что смогла остановиться. Все это было похоже на агонию после жуткой открытой раны. Теперь же ее края немного зажили, стали затягиваться. Боль вполне ощутимая, но уже не такая острая. Она сопровождает Элизабет везде и всюду, чем бы та ни занималась, только сейчас чуть легче. По крайней мере, сама она предпочитает думать именно так.

– Сегодня пятница, – говорит Фло. – Много народу будет. Уверена, что справишься? Или мне попросить Энджи выйти сегодня?

– Мама, – тянет Элизабет.

– Просто тебе на подмогу, – пожимает плечами она. – На всякий случай.

– Я много месяцев проработала официанткой, если ты не забыла, – самодовольно напоминает Элизабет. – Кафе в Престоне было раз в десять больше этого, еще и со вторым этажом, так что я бегала…

– Я поняла, – поднимает руки Фло, показывая, что сдается. – Все поняла. Ты сама со всем справишься.

Элизабет улыбается маме напоследок, когда та поправляет свой новенький белоснежный китель и возвращается на кухню.

Маму взяли в «Пироги Сью» в начале мая и сразу же на должность старшего повара. Хозяин кафе решил расширяться после того, как город вышел из спячки благодаря вновь заработавшему заводу.

Он влез в долги, но заказал самую модную мебель из