Сомнамбула - Бьянка Питцорно

симпатии и, обескураженная поведением подруги в Абано-Баньи, приняла ее холодно. Джизелла не слишком расстроилась; на самом деле ее целью был сам инженер. Именно с ним она хотела возобновить дружбу, по-прежнему надеясь, что со временем та перерастет в нечто иное. Но и Коррадо был с ней неласков. Он откровенно заявил, что после случившегося с графом несчастья она, по его мнению, выставила себя в крайне дурном свете, проявив избалованность и эгоистичность. И если хочет теперь вернуть хоть каплю достоинства, он может только посоветовать заняться благотворительностью: скажем, помогать на кухне «Безрассудных сердец». Впрочем, Джизелла, донельзя возмущенная и даже оскорбленная (ей – и в судомойки?), этому совету не последовала.

Тем временем братья Даниели, с большим опозданием узнав о кончине бедной Лореданы, немедленно отправились из Виброны в Абано-Баньи, чтобы выяснить, как все произошло и почему их не известили об ухудшении состояния графини, не дав хотя бы с ней проститься. Рассказы персонала и отъезд Фолько в компании семейства с двумя молодыми женщинами вызвали у них определенные подозрения. Зная, что больной была предписана строжайшая диета, услышать от санитаров о горах сладостей и сахарной пудре, этом белом порошке, возможно слегка отдающем миндалем… Правда, делать вскрытие теперь уже слишком поздно и доказательств у них нет, но…

Разумеется, получив несколько месяцев спустя из местного управления полиции весть о скором прибытии графа Аччарди, которому они как ближайшие родственники назначены опекунами, Даниели вовсе не запрыгали от радости. Они даже не поинтересовались, есть ли в Европе медицинские центры, где применялись бы новые методы терапии, способные излечить или хотя бы облегчить состояние парализованного. Ему попросту отвели крохотную пустующую комнатушку в глубине палаццо Даниели с видом на задворки и кухню, а в горничные отрядили старую служанку, с годами совершенно оглохшую, – вот и все. На бумаге граф оставался владельцем унаследованных от жены капиталов, но практически… Разве мог он ими распоряжаться, будучи прикованным к инвалидному креслу, запертым в убогой каморке, не имеющей связи с внешним миром, без возможности назначить доверенного управляющего – ведь для этого пришлось бы подать в суд на Даниели, назначенных его опекунами! Ему гарантировали только еду, личную гигиену, чистое белье, смену одежды по сезону – и ничего больше. В таком положении он и прожил до семидесяти девяти лет. А после смерти имущество графа (включая и драгоценности, за исключением подаренных Джизелле: возвращать их она не стала) снова перешло к Даниели, которые, по сути, с самого начала и были его настоящими владельцами.

5

Элиза Морелло и цирковой фестиваль

Сойдя на берег в Ливорно, цирк Барлетты направился к большой поляне в центре Мареммы, где в те дни, помимо «Шоу Дикого Запада» Буффало Билла, собралось уже с полсотни цирков самых разных типов, размеров и национальностей почти со всей Европы. Элизу, как мы видели, пригласили разделить с труппой это путешествие. Покинуть цирк она могла в любой момент, но, не зная, куда податься, с благодарностью решила остаться.

Переходы старались делать короткими, а в городках покрупнее и вовсе задерживались на денек-другой, чтобы дать представление.

За время пути Элиза понемногу свыклась с образом жизни циркачей, столь непохожим на тот, что сама она вела в Доноре, Виброне и других городах, где ей случалось жить после первого бегства. Сколько бы она ни читала журналы, ей и в голову не приходило, что люди и впрямь могут жить все вместе в тесных фургонах, в постоянном движении, и при этом ежедневно тренироваться – ведь номера некоторых артистов были так опасны, что требовали безупречного исполнения: иначе, например, воздушные гимнасты или метатель ножей рисковали бы не только своей, но и чужими жизнями. Однако между участниками труппы не наблюдалось ни малейшего напряжения – они шутили, помогали друг другу и без лишних споров соблюдали установленные правила, понимая, что иначе хрупкое равновесие, царящее в караване, немедленно рухнет.

Добравшись наконец до поляны, где уже собрались почти все участники слета, труппа нашла себе местечко вдали от центра: там размещались самые маленькие, незначительные цирки. Артисты разбили лагерь, выгрузили багаж, устроили животных, поставили шатер. Предполагалось, что в Маремме они задержатся по меньшей мере на два-три месяца – условия довольно-таки непривычные. Однако приезжих со всей Италии оказалось так много, что представления можно было давать хоть каждый вечер – и это при полном стечении публики, а значит, гарантированном заработке.

Вокруг, сколько видела Элиза, простирался настоящий город с улицами и площадями, где здания заменяли палатки и фургоны, и мелкой речушкой, откуда собравшиеся черпали воду. Толпы людей в причудливых нарядах, бродившие среди этого поистине вавилонского смешения языков, каким-то непонятным образом ухитрялись объясняться друг с другом. Для посетителей устроили большие шатры, где можно было отведать блюда разных стран; в других оркестры крупнейших цирков по очереди играли на танцполе классическую, бальную, или народную танцевальную музыку. Был даже шатер, где съехавшиеся со всей Италии фотографы, установив свои оснащенные магниевыми вспышками аппараты, за определенную плату делали портретные снимки, проявляя и вручая их клиентам всего через двадцать четыре часа. Посетители могли выбрать традиционный фон и позировать, поодиночке или группами, в элегантных костюмах, предназначенных для торжественных случаев, или в шутку, при помощи картонных тантамаресок, изображать настоящих цирковых артистов наиболее живописных амплуа. Дагерротипы вручались исключительно самим заказчикам, и те могли быть уверены, что снимки не попадут в чужие руки, а при необходимости могли оплатить дополнительные копии. Здесь же выставлялись и лучшие фотографии артистов всех присутствующих цирков, которые без помех мог приобрести на память любой желающий (или, по особому разрешению, журналисты, публиковавшие их в газетах). Журналистов со всей Европы, кстати, среди прочих собравшихся бродило множество, поскольку событие обещало быть весьма неординарным.

Элиза ужасно боялась, что в их числе может оказаться кто-нибудь из Виброны или Доноры, скажем из «Вестника», и ее узнают, хотя это было крайне маловероятно, тем более что от шатра и цирковых фургонов она почти не отходила. Правда, иногда наступал ее черед идти к реке за водой или покидать убежище по какому-либо иному поручению. Так что несколько тревожных дней спустя она решила сделаться неузнаваемой – по крайней мере, на первый взгляд. И способ для этого выбрала самый практичный: изменить цвет волос, от природы темно-каштановых. С помощью синьоры Барлетты, тактично не спросившей о причине, Элиза перекрасила их в светлый блонд, как у шведок. А для пущей убедительности сменила и псевдоним, сообщив всем, что отныне предпочитает зваться Уллой. Порой, проходя мимо зеркала, она и сама путалась, зато чувствовала себя в куда большей безопасности (хотя в обществе незнакомцев старалась не раскрывать рта, чтобы не выдал акцент, по-прежнему мешавший вибронский выговор с донорскими