Сомнамбула - Бьянка Питцорно

Дни она коротала, приводя в порядок костюмы артистов, часто порванные или испачканные, в то время как для успеха номера им всегда следовало быть (или хотя бы казаться) ослепительно новыми. За штопкой и шитьем – с практикой пришел и опыт – времени для размышлений у бывшей сомнамбулы стало еще больше, чем на корабле. Жизнь бродячих циркачей казалась ей совсем непохожей на жизнь оседлых горожан, особенно буржуа и аристократов Доноры, придававших такое большое значение сословным и классовым различиям. Предрассудкам, что создали столько сложностей ей самой, Коррадо, а порой и клиенткам.

Здесь, под куполом цирка, тесно сосуществовало множество очень разных людей, однако никто из них не считал себя ниже или выше других: ни укротитель львов, ни уродливый карлик-клоун, ни уборщик, сметающий с арены опилки и экскременты животных. Различий в происхождении и социальном положении здесь не существовало, равно как и бюрократии, документов или законов, за исключением одного – обязательного и соблюдаемого всеми: взаимного уважения. В противном случае ты должен был уйти, но и уйти был волен каждый. Некоторой властью обладал лишь директор, имевший, подобно капитану корабля, право сочетать браком – правда, лишь временным – тех, кто трудился под его началом. Мерилом человека здесь служили его отношение к другим и профессиональное мастерство или готовность принести пользу всей труппе. Талантами Улла не блистала, она была посредственна даже как швея и штопальщица, и все же ни разу не почувствовала презрения, как это бывало в Доноре, когда она осмелилась выезжать с Коррадо на загородные пикники в компании его родственниц.

Однако настал день, когда вместе с другими коллегами по цирку Барлетты ей все же пришлось покинуть свое убежище. Антине и Бакизио намеревались поучаствовать в грандиозном состязании по объездке диких лошадей и мареммских буйволов, проходившем в обширном загоне в самом центре поляны. Вся труппа цирка – артисты и персонал – из солидарности решила отправиться с ними, чтобы поддержать и подбодрить братьев, и Улла никак не могла остаться в стороне. Кроме того, она питала симпатию к Антине, еще на корабле первым вставшему на ее защиту, и это чувство было взаимным.

Компания во главе с директором Барлеттой вышла заранее, поскольку сегодня им предстояло проделать долгий путь по бесконечным улицам и площадям, то и дело останавливаясь, чтобы поприветствовать и обнять старых, давно не виденных коллег. Те в ответ приглашали их в свои шатры продемонстрировать новые невероятные номера, составлявшие их особенную гордость.

В числе давних знакомых семейства Барлетта была и одна молодая француженка, единственная в Европе владелица и директриса собственного цирка с необычным названием Le Cirque Invisible, «Цирк-невидимка». Поприветствовав итальянских друзей, мадемуазель Тьерри решила продемонстрировать им одно из своих последних «приобретений», что как раз репетировало, сидя на трапеции, почти под самым chapiteau[25]. Это был юноша лет двадцати с красивым, строгим лицом, так не подходящим к его клоунскому наряду – пестрому, нелепому, расшитому лентами, блестками и оборками, – и огромным дырявым башмакам, в каких не то что кульбит или сальто не сделаешь, но и по канату до мостика едва дойдешь. В самом деле, сидел он почти неподвижно, предельно сосредоточенный и, пока пять воздушных гимнастов, одетых бабочками с крылышками из марли, синхронно кружили вокруг него в воздухе, безо всякой страховочной сетки перелетая с одной трапеции на другую, играл на крохотной скрипочке.

– Спрашиваем, откуда он, – молчит, – объяснила директриса. – По-французски говорит чисто, но есть у меня подозрение, что он итальянец. Впрочем, как вам известно, мы обязаны уважать инкогнито, если артист того пожелает. А псевдоним он себе брать не захотел, и теперь его зовут просто Месье Скрипач. Публика поначалу немного теряется, но к финалу неизменно приходит в восторг. Люди приходят взглянуть на него по несколько раз подряд, кое-кто даже ездит следом за нами из города в город. В конце номера Месье Скрипач должен снять ботинки, чтобы спуститься на мостик, а затем вниз по лестнице. Руками он пользоваться не может, поэтому помогает себе ногой и роняет ботинки на арену. Не представляете, сколько зрителей бросается ловить их на лету, чтобы оставить себе на память. К счастью, они готовы уплатить за свой трофей любую цену, так что к каждому новому представлению нам приходится делать новую пару. У меня в фургоне целая куча запасных; хвала небесам, наш бутафор – хороший сапожник и может нашить их сколько угодно.

Улла подумала, что исполнять подобный номер без страховочной сетки – чистое безрассудство, ведь руки Месье Скрипача заняты инструментом и смычком. Как же он удержится, задень его одна из «бабочек»?

Она прищурилась, пытаясь лучше разглядеть музыканта. И вздрогнула. Этот строгий римский профиль был ей знаком. Улла попыталась представить его без колпака, но в этом не было нужды. Несмотря на нелепый клоунский реквизит, лицо юноши она узнала безошибочно. Да ведь это Джулио Ардена, сын донорского судьи, изгнанный отцом из родного дома! Какими же судьбами он попал в «Цирк-невидимку»? До чего тесен мир! И вместе с тем до чего он велик! И до чего велик этот временный Город цирков, где, по странному совпадению, она именно в нужный момент проходила мимо шатра мадемуазель Тьерри!

За свое инкогнито Улла не тревожилась, и не только по причине светлых волос: Джулио Ардена не мог ее узнать, поскольку никогда не видел. А вот мать юноши, синьора Лукреция, несмотря на всю ложь, выдуманную, чтобы ее утешить, должно быть, по-прежнему опасалась, что юноши уже нет в живых. И бывшая сомнамбула чувствовала себя обязанной предоставить ей доказательства того, что Джулио, напротив, жив и здоров. Но как этого добиться, ничем себя не выдав?

Эта мысль так ее измучила, что Улла почти утратила интерес к состязанию с участием Антине и Бакизио.

Покинув «Цирк-невидимку», труппа Барлетты продолжила путь к центральному загону, где циркачи, пожелав обоим храбрецам ни пуха ни пера и пообещав держать за них кулачки, отыскали себе в толпе зрителей места получше и все состязание неистово поддерживали своих. Те, хоть и не победили – чего, впрочем, никто и не ожидал, – показали себя весьма достойно. Улла кричала, хлопала, скандировала вместе со всеми, но словно бы издалека, и за происходящим в загоне следила будто сквозь сон, отчаянно пытаясь найти способ избавить несчастную мать от тягостных сомнений.

Возвращаться в лагерь синьор Барлетта решил другой дорогой, надеясь увидеть еще кого-то из старых друзей. На сей раз путь их лежал мимо шатра фотографов, и Улле вдруг пришло в голову, что среди выставленных на продажу портретов цирковых артистов вполне может оказаться и карточка Месье Скрипача. Она попросила товарищей подождать минут десять, и те легко согласились, поскольку