Сомнамбула - Бьянка Питцорно

споткнулась, опрокинула его и растянулась в образовавшейся грязной луже едва ли не у самых ног Коррадо. Тот, движимый рыцарскими чувствами, немедленно бросился к ней и подхватил под руки, чтобы помочь подняться. Невольно прижавшись щекой к щеке незнакомки, инженер увидел ее совсем близко и, несмотря на светлые волосы, узнал.

– Офелия! – воскликнул он. Оба застыли, словно лишившись дара речи: так внезапны были эта встреча и эти объятия.

– Я не… не… – выдавила наконец Офелия.

И тут, после секундного замешательства, Коррадо взорвался:

– О чем вы только думали?! Исчезнуть вот так, без единого слова! Я требую объяснений!

– Да, я должна объясниться, – прошептала она сквозь слезы. – И молить о прощении. Вы вправе меня ненавидеть. Но когда я расскажу вам все, ваша ненависть будет стократ сильнее…

Другие циркачки, видя, что какой-то прилично одетый незнакомец кричит на Уллу и трясет бедняжку за плечи, бросились ее защищать. А обезьянка Душка, сорвав с головы Коррадо шляпу, принялась колотить ею по спине инженера. Но Улла заслонила его собой:

– Ступайте, ступайте. Я знаю этого синьора и сама с ним разберусь.

Те неохотно подняли ведра и удалились, забрав Душку.

Найти уединенное место, чтобы спокойно поговорить, Офелии с Коррадо оказалось непросто. Однако судьба им благоволила, приведя в укромный уголок меж двух гигантских шатров, где пару не было видно с дороги.

– Итак? – потребовал Коррадо, не зная, радоваться ему, удивляться или злиться.

– Вы имеете право знать всё. Я уже наговорила вам слишком много лжи. Но теперь скажу правду, чтобы вы поняли, сколь презренную женщину намеревались взять в жены.

И Офелия поведала ему эту правду. Инженер слушал, недоверчиво качая головой. А она рассказывала все с самого начала: от первых загадочных «припадков» в Виброне до замужества за графом, бегства, скитаний по Италии под видом сомнамбулы и недомоганий, предвещаемых неконтролируемыми головокружениями. Рассказала, как обманывала его, выдумывая ответы Эльвиры с того света. Призналась, что позволяла за собой ухаживать, зная, что он ищет не интрижки, а брака – желание, которого она никак не могла удовлетворить, поскольку уже была замужем. Рассказала, как встретила Фолько в Доноре именно в тот момент, когда спешила встретить «Гульнару», о новом бегстве на корабле, о цирке… Даже о том, что на самом деле ее зовут вовсе не Офелия, а Иммаколата.

Коррадо не верил своим ушам. Как мог он купиться на всю эту ложь? А она – как могла она так его обмануть? Неужели в ее сердце нет и капли любви?

– Вы правы, я заслуживаю полной меры вашего презрения, – произнесла наконец Офелия. – Возвращайтесь домой, подыщите себе достойную супругу. Я же так и останусь жить среди паяцев, чье ремесло – обманывать публику, выдавая себя за того, кем не являешься.

Коррадо считал подобное поведение коварным и жестоким, однако и ненавидеть эту женщину не мог. А в глубине души даже пытался найти ей оправдание.

– Что ж, на этот раз вы лгать не стали, – сказал он. – А месяц назад и вовсе проявили великодушие. Если бы вам не пришло в голову утешить синьору Лукрецию, отправив ей ту фотографию, я никогда бы вас не нашел.

– Вот только лучше бы этого не случилось! Лучше бы вы забыли меня, полюбив другую! Но еще не поздно. Уезжайте! Я вас недостойна!

Споры продолжались добрых полчаса. Нам нужно расстаться навсегда, настаивала Офелия. Однако Коррадо едва успел ее отыскать и, несмотря на тяжкие признания, вовсе не хотел потерять снова.

В итоге они договорились все обдумать и встретиться снова на том же месте через три дня. Она торжественно поклялась, что не воспользуется этим временем, чтобы сбежать, и объяснила, где расположился цирк Барлетты, чтобы Коррадо всегда мог ее найти.

– Но лучше не ищите встречи. А если через три дня не явитесь, если вернетесь домой, так со мной и не повидавшись, я пойму. Слишком уж мы разные.

Расставшись наконец с Офелией, Коррадо сел в коляску и вернулся в гостиницу. Он был потрясен и не знал, что думать. А главное, так и не мог поверить, что услышал всю правду.

Следующие три дня инженер безотлучно просидел в своем номере, отдавшись размышлениям и сомнениям. Любит ли он Офелию как прежде – или ненавидит? В нем словно два разных человека, и каждый гнет свое. Вспомнился вызубренный в лицее Катулл:

Да! Ненавижу и все же люблю!Как возможно, ты спросишь?Не объясню я. Но так чувствую, смертно томясь[26].

Офелия, закрывшись в своем фургоне, тоже рыдала, мучительно и безудержно. Коррадо мог сколько угодно превозносить ее великодушие по отношению к синьоре Ардене, но она себя великодушной не чувствовала. Инженер рассказал ей о несчастном случае с Фолько и о том, что отец Джизеллы отправил графа обратно в Виброну, парализованного, но еще живого. Несмотря ни на что, он по-прежнему оставался ее мужем. Будь она в самом деле такой великодушной, вернулась бы к нему и посвятила бы себя заботам о калеке. Но нет, Офелия знала, что не способна на это; слишком уж сильна была ее ненависть, слишком переполняло сердце презрение. Может, стоило хотя бы вернуть драгоценности, которые Фолько вручил ей на пристани в Понтерре? Ну уж нет! Если графу чего и недоставало, то явно не денег, а умения поступать по совести и уважать чужую жизнь.

Но раз Фолько жив, она не может выйти замуж ни за кого другого. Считала, что может, но ошиблась. Никакой свадьбы не будет, даже если – что за нелепое предположение? – Коррадо ее простит.

8

Все меняется

Тем не менее, дорогой читатель, Коррадо простил ее и решил остаться с ней на всю жизнь.

Три дня промаявшись в гостиничном номере, перебрав все, в чем призналась Офелия (он никак не мог привыкнуть называть ее другим именем, и нам тоже стоит уважать эту его склонность), инженер пришел к выводу, что она действовала исключительно из самозащиты. Однажды Фолько уже пытался ее отравить: разве могла она позволить себя выследить, чтобы повторить попытку? Но ложь – словно несущаяся с горы лавина: сорвавшись с языка, она становится только больше, и остановить ее невозможно. Офелия вовсе не желала Коррадо зла, и даже на «Дерзновенной» сбежала лишь потому, что пыталась его спасти.

А главное, он без нее не мог.

Но и вернуться с ней в Донору тоже не мог. Не мог просить жить с ним на положении любовницы, терпеть презрение чинного общества. Хотя… К чему вообще возвращаться в Донору? Что ему стоит отказаться от прежней жизни, полной предрассудков и лицемерия? Какое право он имеет просить Офелию меняться теперь, когда она наконец обрела покой и вполне довольна жизнью? Быть может, нужно измениться самому? Что он теряет? Репутацию лучшего в городе инженера? Не слишком ли высока цена за несчастье, за одиночество?

В назначенный день инженер явился в укромный уголок между двумя