Сомнамбула - Бьянка Питцорно

шатрами с чемоданом. Коляску и лошадь он отослал в Ливорно с одним из постояльцев, которому пришла пора возвращаться домой, и не преминул заплатить за хлопоты. Не имея возможности одеться менее формально, поскольку других костюмов у него не было, Коррадо, по крайней мере впервые во взрослой жизни, обошелся без галстука.

– Я решил остаться с тобой, – заявил он, едва увидев Офелию и сразу безотчетно перейдя на «ты». – Если ты, конечно, пожелаешь. Но прошу, умоляю – пожелай!

Она ахнула, поскольку мысленно уже смирилась с прощанием. И вымолвила, запинаясь, словно пытаясь привыкнуть к этому новому обращению:

– Ты – мое единственное желание.

А подсобный рабочий, заглянув в закуток меж двух шатров в поисках кролика, сбежавшего от фокусника, увидел, как блондинка-швея из цирка Барлетты бросилась на шею прилично одетому синьору благородной наружности, и тот прижал ее к себе, словно ровню.

Офелия знала, что синьор Барлетта как раз ищет разнорабочего: прошлый ушел, соблазнившись предложением одного зарубежного цирка. Вот где пригодились бы инженерные навыки Коррадо! Синьор Барлетта охотно согласился. Более того, будучи практически капитаном корабля, он предложил Офелии с Коррадо пожениться – и даже не потрудился заглянуть в их документы. Разумеется, брак был действителен только до тех пор, пока пара остается в цирке. Но уходить они и не собирались. Директор устроил праздничную церемонию, а синьора Барлетта одолжила Офелии свое бережно хранимое свадебное платье (его, правда, уже не раз ссужали тому или другому артисту, как мужчинам, так и женщинам, для шуточных пантомим, которыми время от времени завершалось представление).

«Так вот, – подумала Офелия, надев его, – что значило видение, посетившее меня на кухне в доме по виа дель Фьоре Россо в ту ночь, когда я лишилась чувств, получив от Коррадо письмо с предложением руки и сердца!»

Сам Коррадо с трудом приноравливался к цирковой жизни, особенно когда международный слет закончился и каждый из караванов отправился своей дорогой. Но понемногу он все-таки вошел во вкус и был невероятно горд, глядя, как хваленые американцы в ярости покидают поляну после унизительного поражения от мареммских пастухов.

Цирк Барлетты возобновил гастроли по небольшим итальянским городкам, однако – отчасти потому, что Офелия умоляла директора этого не делать, отчасти потому, что выступления на острове почти не приносили дохода, едва окупая стоимость переправы, – никогда больше не возвращался на Сардинию.

Офелия по-прежнему служила костюмершей, все сильнее увлекаясь швейным ремеслом, тем более что вместо скучной повседневной одежды она могла выдумывать для артистов самые невероятные костюмы, все более яркие и блестящие. А за кройкой и шитьем – еще и путешествовать. С детства мечтая повидать мир, открывать для себя другие страны, теперь она делала это вместе с тем, кто ради нее всецело – прямо как святой Павел на пути в Дамаск – изменил свою жизнь. И это приносило ей такую радость, какой и представить невозможно.

Совсем скоро Коррадо начал приносить цирку пользу, разрабатывая простые и быстрые способы возводить и разбирать шатер, перевозить оборудование. А впоследствии изобрел и легкие высотные конструкции, каких не было ни в одном другом цирке, сделав тем самым выступления воздушных гимнастов еще более захватывающими – и безопасными. Заниматься подобными проектами оказалось куда интереснее, чем работать инженером на государственных стройках или для богатых частных клиентов в Доноре. Примерно через полгода, поняв, что ни малейшего желания возвращаться нет, он написал письмо матери, объяснив свой выбор. Просить прощения Коррадо не стал, умолял лишь не рассказывать донорцам об Офелии. И мать, как ни странно, поняла сына и исполнила его просьбу.

Головокружения с их пророческими приступами к Офелии больше не возвращались. Похоже, весь запас ее удивительного магнетизма был исчерпан в тот день, когда сомнамбула четырежды подряд впала в глубочайший и совершенно неконтролируемый транс, при помощи автоматического письма адресовав четырем дамам четыре одинаковых послания. Впрочем, об утрате этих способностей она нимало не сожалела.

Когда на свет появился их первый ребенок (крестными девочки, названной Эльвирой, стали пожиратель огня и метательница ножей; Антине же обещал с самого младенчества учить ее верховой езде, конной акробатике и любому другому ремеслу, какому та пожелает, когда сможет внятно объясниться), они решили, что пришло время взвалить на свои плечи новые обязанности.

Вручив синьору Барлетте деньги Коррадо (их, правда, оставалось немного) и драгоценности Офелии – как выяснилось, страшно дорогие, – супруги предложили ему управлять цирком на паях, сохранив, однако, старое название. Программу усовершенствовали и расширили, наняв новых артистов, а труппу обеспечили всевозможными удобствами для повседневной жизни в пути и на привалах. Для себя же попросили у партнеров единственную привилегию: отдельный фургон, где можно было бы уединиться с семьей в редкие моменты отдыха. Впрочем, памятуя о том, какие небылицы рассказывал граф Фолько Джизелле и Клементине о смерти своей первой жены, фургон Коррадо спроектировал и построил исключительно из огнеупорных материалов.

Эпилог

Ученицы старой швеи

Квартиру на пятом этаже дома по виа дель Фьоре Россо сдали владельцу извозной конторы, который поселился там с женой и четырьмя детьми. Семья матрасника по-прежнему жила при складе внизу, и новая квартирантка, зная о прошлом Греки, хотела нанять ее в горничные. Однако синьора Фигу больше не нуждалась в приработке. Поскольку за год Офелия не истребовала заработанные ремеслом сомнамбулы сбережения, они перешли в собственность Баинджи, а та отдала деньги на сохранение матери, чтобы Грека могла тратить их по мере необходимости, посвящая все свое время семье и не утруждаясь работой приходящей прислуги. Себе девочка попросила оставить лишь небольшую сумму, чтобы хватило на занятия чтением и письмом. Эту новую страсть Баинджи вдохновил пример внучки старой швеи, ее наставницы, что сама скопила на уроки, подшивая потайным швом простыни. Обе подруги оказались весьма смышлеными и быстро учились.

Однажды швея послала их к маркизе Эфизии за черным сатиновым платьем, которое предстояло расставить, поскольку горничная, носившая его, поправилась. Девочки пошли вместе, Баинджа вела младшую соученицу за руку. Их оставили в людской ожидать, покуда служанка не завернет платье в старую простыню, совсем забыв, что в кармане, аккуратно сложенные, лежат четыре листа писчей бумаги. Редкостная проныра и сплетница, горничная припрятала их некогда в надежде, что кто-нибудь прочтет ей эти строки вслух, поскольку, к несчастью, была неграмотна. Эти четыре листа, чуть закопченные, но по-прежнему целые, она нашла много месяцев назад, выгребая золу из камина в гостиной после того странного вечера, когда хозяйка – в первый и единственный раз на ее памяти – пригласила на чай трех дам среднего класса, в чьих жилах не текло и капли голубой крови. Вот только платье, ставшее слишком узким, служанка больше не надевала.

Швея обнаружила сюрприз, когда стала раскладывать ткань на рабочем столе.