Пять дней в горах - Лори Лансенс

возле внушительного гранитного изваяния – огромной скалы, разрубленной трещиной на две одинаковые вертикальные части, напоминавшие моему голодному глазу ломти хлеба. У меня заурчало в животе от голода, и, помнится, мне с трудом удалось удержать себя от попытки укусить камень.

Должно быть, в этот момент ветер сменил направление. До этого я не чувствовал запаха крови и едва не задохнулся, когда он резко ударил в ноздри, проникая глубоко в горло. Я затаил дыхание, но вспомнил, что у меня уже случались галлюцинации, и даже собственным глазам доверять нельзя. Но все же решился посмотреть, жалея о том, что пошел один и не могу попросить кого-то из спутников подтвердить то, что я увижу. Вдруг сейчас окажется, что падальщики терзают тело моего кузена Яго?

Стервятники были настоящие, как и ужасный гортанный скрежет, похожий на работающий двигатель, который они издавали, раздирая еще теплый труп койота.

Не тот ли это койот, что сломал лапу? Тот, в которого я попал банкой с прахом Пипа. Тот, который хромал по каньону и споткнулся при приземлении. Возможно. Мне стало жаль зверя. Было немного совестно, что я виноват в его смерти.

На миг меня посетила мысль каким-то образом разжиться мясом, но я не был уверен, что мне хватит сил отогнать птиц, не говоря уже о смелости, чтобы съесть остатки обеда стервятников. Я попятился прочь от изысканно ужасающих тварей, помня, что их было трое. Где третий?

Я бросился бежать через лес, на солнце и через гребень, пока не вернулся к женщинам, все еще спавшим на теплом гранитном ложе. Я помню, что бежал, но это, должно быть, вранье. У меня не было сил бежать. И все же, как бы слаб я ни был, уверен, мне удалось бы схватить стервятника, который прохаживался вокруг Вонн, и свернуть ему шею, если бы он не улетел сам.

Жидкость. Мне отчаянно нужна была жидкость. Я попытался заставить себя думать о чем угодно, кроме воды, и стал наблюдать за спящими женщинами.

Если учесть запах и их состояние, трудно было винить птицу в том, что она решила, будто кто-то из них уже умер. Пора идти. Мое чувство долга было на пределе. Я обязан был защитить этих женщин. Я обязан был доставить их домой.

– Вонн, – позвал я. – Бриджет. Нола. Пора идти.

Первой проснулась Вонн.

– Кошмар приснился, – сказала она.

Рот у нее пересох настолько, что слова давались с трудом. Следующей проснулась Бриджет. Она попыталась говорить, но голос все еще был слабый. Мы все посмотрели на Нолу.

– Миссис Девайн, – наклонился я над ней. – Нола.

Она открыла глаза и слабо улыбнулась, но было ясно, что ее состояние стало еще хуже. Ее глаза остекленели от лихорадки.

– Новый день, – сказала она.

Облегчения в ее голосе я не услышал.

Солнце скрылось за серыми тучами, а без него я не мог определить время.

После того как я помог женщинам надеть просохшую одежду, я помог им по очереди встать на ноги и повел дальше к нашему ориентиру – одинокой сосне из моего сна, где нас должен был найти вертолет из сна Бриджет.

Мои носки совершенно не защищали от острых камней и колючих кустов. Ноги были все равно что голые.

– Нужно еще не больше пары часов, – оптимистично заявил я.

Вскоре я перестал думать о нашей цели, сосредоточившись на том, чтобы найти путь через дикую местность, который будет милосерден к моим незащищенным ногам. Куда мы идем, казалось не столь важным, как то, что мы вообще идем. Пока мы шли, мы могли найти еду и воду. Пока мы шли, оставалась надежда.

Обойдя пиршество стервятников, мы осторожно спустились по небольшому склону и прошли через молодой пихтовый лес. Помню, у меня кружилась голова, когда я опускал голову, и приходилось постоянно искать взглядом горизонт, жестикулирующие ветвями сосны, небоскребы с золотыми прожилками кварца, островки полыни и измазанных грязью женщин.

Мы брели, преодолевая один короткий склон за другим, чтобы потом снова подняться и спуститься, потом пройти несколько поворотов, пока не возникло ощущение, что мы вообще никуда не движемся, а просто ходим кругами.

Я напоминал им высматривать еду по пути, моля хотя бы о жалкой паре кедровых орехов, забытых какими-нибудь пресытившимися грызунами. Еще больше я надеялся, что мы наткнемся на ручей, пруд или хотя бы парочку луж от недавнего дождя.

Вверх-вниз, через заросли черных дубов, потом – на плоскогорье, заросшее толокнянкой и колючим чамизом. Через какое-то время мы вышли к груде камней в тени, и я очистил от грязи и шелухи место, чтобы Нола, Бриджет и Вонн могли присесть и отдохнуть. Мы сбились в кучу, чувствуя, как усиливается ветер и падает температура.

Я чувствовал пульсирующую боль в пальцах рук. Ноги онемели, мизинцы на них походили на камешки. Я старался не показывать ни боли, ни страха. И в том и в другом Нола подняла планку выносливости на невероятную высоту. Мы тихо смотрели на облака, представляя себе рай. Во всяком случае, это делал я, прикидывая свои шансы на выживание.

Воды не было. Не было надежды отыскать синий мешок. Не было эмоциональных откровений. Не было воспоминаний, которые хотелось бы сохранить и которыми хотелось бы поделиться. Во рту у нас было сухо, и у меня возникало ощущение, что мои мысли тоже постепенно теряют влагу.

Нола указала пальцем на место, где темнеющее небо сходилось с неровной зеленью горной гряды.

– Как узор на тесьме, – сказала она, проводя линию пальцем. – У твоей тети Луизы когда-то было платье такой расцветки. Луиза. Какое красивое имя, Вонн. Луиза?

– В самом деле? – спросила Вонн.

– Сэм, – сдавленно произнесла Бриджет.

– Никаких мальчишечьих имен для девочек, – возразила Нола. – Имена святых всегда годятся. Тереза, Августа, София.

Меня встревожило то, что женщины начали обдумывать имя для ребенка, которому не суждено дожить до рождения.

– Время года, – прохрипела Бриджет. – Разве ты раньше не это говорила, Мим?

– Время года? – рассмеялась Нола. – А разве это не ты? Как насчет «Зима»?

– Зима больше подходит для мальчика, – предположила Бриджет.

Это занятие леденило душу, и нужно было его прекратить.

– Нужно идти дальше, – сказал я и попытался встать.

Но мы не смогли. Наступила ночь. Не то она налетела быстро и резко, не то подкралась медленно и осторожно под прикрытием розового заката – не знаю. Я был слишком поглощен болью, голодом, жаждой, страхом и преждевременной скорбью о потере безымянного младенца Вонн.

– Уже ночь, – сказала Нола.

Женщины, похоже, были потрясены не меньше, чем я. У нас не