Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

надежды самого архидьякона, мы выяснять не будем. Возможно, время и опыт убедили его в тщете земных почестей и научили довольствоваться изобильными благами барчестерского ректората. Однако ничто в церковном учении не требует от жены священника неприязни к епископскому сану. Архидьякон, возможно, хотел лишь бескорыстно помочь министру, но миссис Грантли и впрямь желала взойти на высокую ступень и по меньшей мере сравняться с миссис Прауди. Она убеждала себя, что желает этого ради детей, чтобы они чего-нибудь достигли в жизни и могли наилучшим образом себя проявить.

– Сидя здесь, в Пламстеде, ничего не добьешься, – заметила она леди Лофтон по поводу своего первого визита в Лондон, а ведь еще недавно Пламстедский ректорат вовсе не казался ей презренным и жалким.

Затем возник вопрос, надо ли Гризельде перебраться к матери, но тут леди Лофтон воспротивилась и одержала победу.

– Я правда думаю, что дорогой девочке очень со мной хорошо, – сказала она, – и, если нас в будущем свяжут более тесные узы, нам стоит заранее узнать друг друга и полюбить.

Надо сказать, леди Лофтон изо всех сил пыталась узнать и полюбить Гризельду, но пока не слишком в этом преуспела. Вернее, она любила Гризельду той любовью, которую всячески старалась себе внушить. Она часто повторяла, что любит Гризельду Грантли. Она восхищалась ее лицом, одобряла ее манеры, ее состояние и семью, сама властно выбрала ее в жены своему сыну. Следовательно, она ее любила. И все же леди Лофтон не была уверена, что знает юную приятельницу. Задуманный план был все так же ей дорог, однако она порой сомневалась, найдет ли в дорогой девочке то, что мечтала видеть в невестке?

– Но, дорогая леди Лофтон, – сказала миссис Грантли, – не слишком ли большому испытанию мы подвергаем ее чувства? Что, если она научится его любить, а потом…

– Ах, если это случится, я не опасаюсь за результат. Если она выкажет Людвигу хоть что-нибудь похожее на любовь, он в ту же секунду будет у ее ног. Он порывист, а она до крайности невозмутима.

– Вот именно, леди Лофтон. Его привилегия – быть порывистым и добиваться ее чувств, ее – быть предметом воздыханий и ничего прежде времени не выказывать. Беда нынешних девушек в их излишней порывистости. Они присваивают себе чужие привилегии и теряют свои.

– Совершенно верно! Полностью с вами согласна! Именно поэтому я так ценю Гризельду. Но…

Но хотя девушке не следует вешаться джентльмену на шею, она могла бы как-то показать, что состоит из плоти и крови, особенно если маменька, папенька и все близкие изо всех сил хотят содействовать ее любви. Так подумала леди Лофтон, но словами не выразила, только лицом.

– Я не думаю, что она могла бы поддаться неуместному чувству, – сказала миссис Грантли.

– Да, я уверена, – с готовностью согласилась леди Лофтон, опасаясь в душе, что Гризельда никакому чувству не поддастся, уместному или неуместному.

– Не знаю, часто ли лорд Лофтон с ней видится, – продолжала миссис Грантли, думая, возможно, о словах леди Лофтон касательно свободного времени его милости.

– С последними правительственными событиями все были очень заняты. Людвиг постоянно то в палате, то в клубе.

– Да, да, конечно, – ответила миссис Грантли, не склонная преуменьшать всю важность нынешних событий или дивиться, что мужчины обсуждают их в клубах.

Наконец две матери пришли к обоюдному согласию. Гризельда останется у леди Лофтон и примет предложение ее сына, если оно будет сделано, однако, пока это под сомнением, ее не лишат привилегии искать другие тетивы для своего лука.

– Мама, – спросила Гризельда, когда мать и дочь ненадолго остались наедине, – правда ли папу сделают епископом?

– Мы пока еще не знаем, милая, но об этом говорят. Твой папа часто бывает у лорда Де Терьера.

– Он ведь премьер-министр?

– Да, и я очень этому рада.

– Я думала, премьер-министр может назначить епископом, кого захочет – в смысле, любого священника.

– Но сейчас нет свободных кафедр, – ответила миссис Грантли.

– Значит, нет никакой надежды, – скорбно проговорила Гризельда.

– Собираются парламентским актом создать еще две кафедры. По крайней мере, об этом говорят. И если акт примут…

– Папа станет епископом Вестминстерским, да? И мы будем жить в Лондоне?

– Только ни с кем об этом не говори, дорогая.

– Не буду. Но, мама, епископ Вестминстерский ведь будет выше Барчестерского? И я смогу третировать этих мисс Прауди.

Как видно, на некоторые темы мисс Грантли могла говорить вполне оживленно. Как и родители, она была всей душой предана церкви.

В тот вечер архидьякон вернулся домой отобедать на Маунт-стрит после целого дня в казначействе, в собрании духовенства и у себя в клубе. С первой минуты жене стало ясно, что вести он принес недобрые.

– Почти невозможно поверить, – сказал он, вставая спиной к камину.

– Во что невозможно поверить? – спросила жена, полностью разделяя его волнение.

– Не узнай я наверняка, не поверил бы такому даже про лорда Брока.

– Что ты узнал? – спросила встревоженная жена.

– Они все-таки будут голосовать против билля.

– Невозможно! – воскликнула миссис Грантли.

– И все-таки это так.

– Против билля о двух новых епископах, архидьякон? Против собственного билля?!

– Да, против собственного билля. Поверить почти невозможно, но все именно так. Нам пришлось внести кой-какие мелкие изменения, сущую безделицу, и теперь они говорят, что из-за этих ничтожных, микроскопических поправок должны голосовать против. И все это затеял лорд Брок после того, как обещал не чинить правительству препон.

– Этот человек не остановится ни перед какой подлостью, – сказала миссис Грантли.

– И это после того, как они, будучи у власти, говорили, будто нынешнее правительство вредит религиозному делу! Теперь они утверждают, что лорд Де Терьер не особо стремится провести этот законопроект, раз всего несколько недель назад так убедительно против него возражал. Разве не ужасно такое двоедушие государственных лиц?

– Отвратительно, – сказала миссис Грантли.

И оба замолчали, думая о причиненной им несправедливости.

– Но, архидьякон…

– Да?

– А нельзя ли убрать эти мелкие поправки, чтобы оппозиционерам было совестно голосовать против?

– Нет у них никакой совести!

– Но разве не стоит попытаться?

Игра начиналась так хорошо, ставки были так высоки, что, на взгляд миссис Грантли, следовало играть до конца.

– Бесполезно.

– Но я бы все-таки посоветовала это лорду Де Терьеру. Уверена, страна его поддержит, во всяком случае духовенство.

– Невозможно, – ответил архидьякон. – Честно сказать, мне и самому пришла такая мысль, но, говорят, ничего не выйдет.

Миссис Грантли сидела на диване, по-прежнему гадая, нельзя ли как-нибудь предотвратить катастрофу.

– Но, архидьякон…

– Я пойду переоденусь к обеду, – обреченно проговорил он.

– Но, архидьякон, нынешний кабинет все равно может провести этот билль. Я думала, у