Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

Что делать выкинутому на улицу бедному татарскому учёному, беспомощному, бесправному члену социалистического общества? Пришлось отправиться на поиски Туфана Миннуллина, бывшего тогда председателем Союза писателей Татарстана. Говорили, он сейчас работает над новой пьесой в тиши.

Квартирный вопрос, похоже, был самым больным местом и в писательской организации.

– С квартирами у нас дела обстоят очень плохо. Мусагит Хабибуллин сознательно упустил удобный момент получения денег для Союза. В горсовете мы в числе самых злостных должников, и рот не дают открыть.

Хорошенько пошумев, выпустив пар, Туфан Миннуллин всё же поставил свою подпись ровно в середине заявления, исправив при этом 50 метров на 30. Но этого оказалось недостаточно. Моё заявление должно было пройти обсуждение и утверждение на президиуме Союза писателей Татарстана. Я возлагал большие надежды на эту организацию, состоящую из людей, как принято считать, самой гуманной профессии, всегда готовых подать руку помощи попавшему в беду человеку. Тем более, что сам я состою членом Союза с 1968 года, аккуратно плачу взносы, до сих пор не получал ни квартиры, ни машины и даже помощи в издании своих книг. Кроме того, большинство членов президиума мои близкие знакомые, с которыми я часто встречался, общался, переписывался. И действительно, известные наши поэты Гарай Рахим, Ренат Харис и прозаик Рафкат Карами отнеслись к моему вопросу с пониманием, не промолчали, а выступили в мою защиту. На поддержку Рафаэля Мустафина, секретаря парткома Союза, я не надеялся, так как мы оба люди одного «цеха» – критики, две головы в одном котле – это слишком много. И тут я не ошибся. Его аргументы хотя и не были убедительными, но мнение было вполне определённое:

– Конечно, я согласен, Галиуллину надо помочь, но я против того, чтобы, потеснив фронтовиков, очередников, отдать наши несчастные метры человеку, который живёт в Казани всего лишь восемь месяцев и даже не состоит у нас в списке очередников. Голосовать за это не могу, совесть не позволяет.

Поэт Ильдар Юзеев тоже был членом президиума. Никто из критиков не рассматривал его творчество так тщательно, так подробно и с такой любовью, как я. Хотя мы с ним и не были, что называется, закадычными друзьями, но часто общались, интересовались делами друг друга. Много раз он бывал на встречах в Елабужском пединституте. В отношении моей проблемы он повёл себя как герой его поэмы «Последняя ночь» Мефистофель.

– Я не против того, чтобы помочь Талгату, он хороший критик, от общественных нагрузок никогда не отказывается. Но всё же я не могу поддержать идею предоставления ему квартиры из нашего фонда, тут и очерёдность нарушится, и порядок. У меня и у самого жилищные условия очень плохие, просто жаловаться не хочу. Давайте мы напишем ректору пединститута письмо с ходатайством помочь в этом вопросе. При голосовании я воздержусь.

Действительно, когда решался мой вопрос, Ильдар Юзеев сидел, опустив голову, стыдясь и переживая, что не может мне помочь. Я его очень хорошо понимаю.

Очень резким и довольно странным было выступление не очень хорошо знакомого мне молодого человека крепкого телосложения, со смуглым лицом и чёрными усами:

– Туфан Миннуллин на отдыхе, наши проблемы его не волнуют. Если поднимешь ему настроение, придя с большой сумкой, он какую угодно бумагу подпишет. Ему что, союзное добро – не своё, не жалко, вот взял и подмахнул, я категорически против.

Молодой человек оказался председателем профкома. Я сидел удивлённый его смелостью. Как можно так рубить с плеча о том, чего не знаешь, и не был свидетелем. Тем более, что авторитет Туфана Миннуллина в этой среде был непоколебимым, известно было также, что лучше не навлекать на себя его гнев. Руководители Союза писателей, бывшие до Туфана и особенно пришедшие после него, обычно предпочитали бессловесных юнцов, способных только на то, чтобы таскать за руководителем сумки и шептаться только у него за спиной. Но и в данном случае чувствовалось, что великий драматург наплевательски относился к проблеме выбора своих помощников, недооценивая роли «винтиков» в некоторых делах. Впрочем, причина смелости юноши через некоторое время прояснилась: оказывается, уже был решён вопрос о его переводе на работу в редакцию журнала «Чаян». Таким образом, я попался под горячую руку, сам виноват. Теперь это уже известный юморист, автор оригинальных рассказов, романов, то есть талантливый прозаик, один из ведущих сотрудников журнала «Казан утлары», уже человек зрелый, глубже понимающий жизненные коллизии. Мы с ним давно и прочно подружились.

Всё же строгость моих коллег по перу не испортила мне настроение. Я ругал только себя за то, что нарушив давно заведённые правила, я пришёл к председателю с пустыми руками и ушёл не солоно хлебавши. Я посчитал неприличным делать какие-то подношения при обращении с просьбой. Подтвердить это может Гараф-ага Шарафутдинов, бывший в то время директором Татарского книжного издательства. Мы вместе быстренько съездили к Туфану Миннуллину в обеденный перерыв на его служебном «бегунке». Как бы то ни было, нам всё равно никто не поверил. Конечный результат всех этих хождений был таков: я получил согласие на получение жилья общей площадью не более 20 кв. метров (выражение «общей площадью» добавил хорошо знавший русский язык Рафаэль Мустафин), то есть я отвоевал для своей семьи из шести человек конуру в 8–10 кв. метров. В исполкоме города Казани эта бумага вызвала только снисходительную улыбку. В конечном счёте необходимость в ней вообще отпала. Ректор института, пока я выяснял свои отношения с писателями, оказывается, уже подписал все мои документы.

В настоящее время мы с Рузалем Юсуповым как интеллигентные люди дружески общаемся, обсуждаем общефилософские вопросы типа будущего татарской нации, родного языка. Свои насущные проблемы человек всегда решает сам, один. В нашем «свободном» государстве нет учреждений, обязанных защищать права отдельной личности. В трудную для тебя минуту мир резко разделяется на две части.

На большей стороне – вся система управления, когда-то с воодушевлением созданная нами самими, совершенно равнодушная в отношении отдельного члена общества, на меньшей – ты сам, бесправный, униженный в своём человеческом достоинстве, оскорблённый, вымазанный в грязи, как уличный пёс. Взаимоотношения между сторонами заранее продуманы, придраться не к чему. Сама система власти не вступает с тобой в конфликт, не мелочится. Она направляет против тебя таких же, как ты, членов общества, твоих давних знакомых, друзей. Обвинять их, обижаться на них бесполезно. Они и сами винтики этой системы, типа героев, бросавшихся в атаку с криком