Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

«За Родину! За Сталина!», подгоняемые сзади пулемётом. Учение о том, что классовая борьба обостряется по мере продвижения вперёд, оказалось специально придуманным для натравливания людей друг на друга. Например, я и сам не могу винить в своих проблемах кого-то конкретно. В своих колебаниях ректор тоже был прав, защищал свои тылы. Кто писал на меня жалобы? Мои же коллеги, преподаватели, с которыми мы много лет вместе трудились на благо общества.

В этом мире людьми правит мысль, её устремлённость. Подчинив себе душу и тело человека, она направляет всю его внутреннюю и внешнюю энергию к одной цели, пробуждает дополнительные силы, заставляя его постоянно двигаться вперёд. Когда судьба приковывает тебя к постели, поставив на самый трудный, даже опасный путь, энергия и выдержка увеличиваются вдвое и превращаются в прочный бастион, который не в силах разрушить ничто. Сталь может треснуть от перенапряжения, а человек скрипит, кряхтит, но терпит и выдерживает.

По мере разрешения проблем, создавших напряжённую обстановку, воля слабеет, кровь разжижается, тело сникает, как картофельная ботва от недостатка солнечных лучей. Не секрет, что человек с упругим телом, с лёгкой походкой, пройдя процедуру защиты докторской диссертации и издания монографии, начинает протаптывать дорожку в поликлинику или хотя бы носить в кармане таблетки от сердца. В конечном счёте, оказывается, что никто не высечен из камня.

Вот и мне нежданно-негаданно довелось заглянуть в лицо смерти. Имею полное право утверждать, что я на себе ощутил всю её горечь. Совершенно беспомощный лежу на больничной койке, ноги, как брёвна, опухшие, бездвижные, температура не снижается, язык во рту не ворочается, даже капелька тёплой водички не проходит через горло. Пришедшие меня навестить родные, друзья, пристально поглядев на меня некоторое время, не выдерживают, у них на глаза наворачиваются слёзы, и они уходят, мысленно распрощавшись со мной навсегда. Видимо, никто не ожидал от меня такой катастрофы. Ведь до сих пор, не хочу хвалиться, я не знал, что такое болезнь, не знал даже, в какую сторону открывается дверь поликлиники. И вдруг сразу такое…

Видимо, физическое, духовное и нервное напряжение последних двух-трёх лет, похожее на прохождение сквозь игольное ушко, не должно было пройти бесследно, сколько бы ты ни петушился. Так и случилось. Болезнь нашла самое слабое место в моём организме, по нему и ударила. За всё хорошее и за всё плохое однажды приходит расплата, как квитанция из ЖКХ. На моей памяти только двое ушли из жизни, не расплатившись сполна со своим народом, страной и своей честью, это Сталин и Брежнев.

Зная, что всё равно расплата неизбежна, я безропотно принял свою участь. Неизбежность смерти особенно глубоко осознаётся во время тяжёлой болезни. Правда, люди моего поколения, заменившие религию на марксистскую идеологию, не верят уже ни в рай, ни в ад. Дорога в вечность закрыта. Советский народ, лишённый религии и обещанных ему на том свете счастья, свободы и несметных богатств, должен был всё это получить на этом свете, живя в наисовершеннейшем коммунистическом обществе. Но и Шомбая, и Ивана-дурачка посадили в калошу. Ад-то, конечно, показали, а вот рай, уж извините, его на всех не хватило, только для избранных. Короче, неверие в тот свет, и разочарование в этом свете способствовали философскому восприятию неизбежности смерти. Как уж там у Тукая:

Душевное тепло и мягкость

Более всего присущи плите на твоей могиле —

Пусть же на неё капают мои

Слёзы и радости, и горя.

Слава самой престижной, расположенной возле Чеховского рынка спецбольницы, так называемой «обкомовской», оказалась сильно преувеличенной. Да, условия содержания больных там, действительно, хорошие, палаты удобные, вокруг больницы прекрасный старинный сад, свежие газеты доставляются вовремя, оборудование – самое современное. Но всё же эта больница не для тяжёлых больных. Так, если у тебя иногда подскакивает давление, желудок слегка барахлит, голова побаливает, в общем, если у тебя болезнь, не представляющая угрозы для жизни, здесь можно полежать, немного отдохнуть и встать на ноги. Расположена она в центре города, желающие могут даже в баньку сходить или домой сбегать помыться.

В этом оздоровительном учреждении, однако, свои испокон веку установившиеся внутренние традиции и порядки, которые ни в коем случае не подлежат никаким изменениям. Состав лечащих врачей сформирован на основе всё того же пресловутого блата. Большинство из них – жёны, дети или иные родственники большого начальства, медицину они не воспринимают как науку. Лечат привычными для себя, универсальными, то есть неопасными для всех болезней лекарствами, за пределы общепринятых мер не выходят. Они очень хорошо понимают, кто держит их на этом тёплом, удобном рабочем месте и всё своё внимание сосредотачивают на пациентах из высших эшелонов власти. Эти уж тут как сыр в масле катаются, лежат в просторных палатах класса люкс.

Не могу сказать, что мне мало уделялось внимания, смотрели, изучали, приглашали именитых профессоров. Однако определить мою болезнь, поставить точный диагноз не сумели. Сначала лечили от подагры, потом что-то ещё нашли. Но температура, результаты анализа крови продолжали вызывать сомнение. Самые лучшие летние месяцы – июль, август, до середины сентября я провёл в этой больнице.

Как всегда, всё начинаешь понимать уже задним числом. Я понял, что я сам частенько легкомысленно относился к своему здоровью. Помню, в Казанском пединституте меня назначили председателем избирательной комиссии. Даже когда я себя плохо чувствовал, температурил, всё же продолжал работать, чтобы не сказали, что на ректорской должности я совсем отвык от «чёрной» работы. Едва справился с этим, пришлось отправиться в путь в Алма-Ату, там мой друг Азат Ахмадуллин защищал докторскую диссертацию, а я уже давно дал согласие быть его оппонентом и отказаться теперь уже никак не мог. Я сам прошёл этот трудный путь защиты на чужбине и очень хорошо его понимал. Когда мы с Нилом Юзеевым прибыли из Алма-Аты в Казань, моё состояние было уже совсем тяжёлое. Не заходя домой, пришлось отправиться в больницу. В огромной больнице, расположенной на пути в Казанской аэропорт, именуемой в народе РКБ, меня за двадцать дней поставили на ноги и дали возможность вернуться на любимую работу. В этой больнице я лежал в одной палате с одним очень почтительным директором научно-исследовательского института. Он по национальности армянин. Я называл его уважительно, как близкого человека, Карим-абый. Он выучил немало татарских крылатых выражений типа «шалт, Мухаммаджан!»

Он был очень нужным, полезным для этой больницы человеком, постоянно налаживал, ремонтировал их компьютеры, вычислительные машины. В связи с этим или были ещё какие-то тому причины, я