Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

удерживал Центр, другую выворачивал партаппарат. Все они, как звенья одной цепи, шагали в одной шеренге, рьяно исполняя свои обязанности, чтобы не лишиться своих тёплых кресел. О парткомиссиях, имевших право вмешиваться во все дела и считавших показателем своей работы непременно сломать то, к чему они прикоснулись, уже была речь выше. Кроме того, такое же неограниченное право вмешиваться во все дела имела организация номенклатурных ветеранов, которые считали себя специалистами во всех областях, а свою прожитую жизнь образцом для подражания. Наказание, назначенное от имени партии, имело в то время наивысшую силу. Оно, как клеймо на шее раба, было заметно издалека и имело существенное влияние на формирование мнения о человеке.

Да что там далеко ходить, всего лишь пять-шесть лет назад в высших учебных заведениях ни одно дело не делалось без разрешения, без приказа, без печати обкома партии. А теперь совсем другие времена. Каждый живёт, действует по своему усмотрению, в меру своих сил и способностей. Никогда ещё администрации не давалось столько свободы, самостоятельности и столько прав. Запугивание играми в выборы тоже уже надоело. Действительно, если бык падёт – мясо, подвода сломается – дрова, кажется, мы пришли теперь к такому периоду времени. Может, это и есть истинная свобода?

Теперь играючи делаются такие дела, которые в наше время нам не снились даже в самых фантастических грёзах. Если твоему близкому другу понадобилось тёплое местечко, ректор спокойно может открыть для него в своём заведении свободную вакансию, назначить его проректором, ещё и помощника выделит, чтобы сильно не перетруждался, по собственному усмотрению изменит штатное расписание, размеры оплаты труда, может назначить премии, кому пожелает. Руководство вуза в любой момент может собраться и махнуть куда-нибудь в Китай или в любую другую зарубежную страну, чтобы немного развеяться от повседневной рутинной работы. Ни перед кем отчёт держать не надо, ни перед министерством в Москве, ни перед партийными организациями. Никто не вызовет тебя на ковёр за невыполнение плана по строительству учебного здания или общежития института. Нет необходимости угощать строителей за свой счёт. Всё можно свалить на «общий бардак». Сейчас каждый занят своими личными интересами, становится депутатом, покупает престижную машину… В 1986 году, хотя влияние партаппарата уже намного ослабло, его положение серьёзно пошатнулось, но он ещё не совсем выпустил вожжи из рук и судьбы деятелей науки вершились пока им. Летом того самого 1986 года, попрощавшись с елабужским обществом, я выехал в Казань. Добрые, меланхоличные пароходы типа того, на котором мы приплыли когда-то по Каме, уже не ходили. Теперь в татарскую столицу нас по-деловому, всего за пять или шесть часов мог доставить «Метеор» или автобус.

Несколько раз я обращался с просьбой дать мне работу в моём родном университете, где я учился и работал. Но ректор был в отпуске, «Без него ваш вопрос решать неэтично», – сказали мне, и обком, в соответствии с договорённостью с Министерством образования РСФСР (обменявшись официальными письмами), направил меня в педагогический институт на кафедру русской литературы. Хотя в душе у меня и было чувство обиды, но как бесправный человек, я ничего поделать не мог. Ладно, хоть ниже уровня профессора меня опустить не могли. Может, кто-то захотел меня испытать, дескать, пусть попробует простым преподавателем поработать, это тебе не в ректорской машине разъезжать.

Ректор института Рузаль Юсупов, недавно получивший эту должность, принял меня радушно. Мы были с ним давно знакомы, учились примерно в одно время, в течение нескольких лет подряд он был у нас в Елабужском пединституте председателем комиссии по приёму госэкзаменов, и мы относились к нему очень почтительно, можно сказать, носили на руках. То ли поэтому, то ли, как говорят в народе, кресло ещё не успело его испортить, во всяком случае, он даже предложил мне какую-то руководящую должность. В то время, я думаю, его предложение было искренним, позже, правда, под влиянием молвы или в силу каких-то других причин, он несколько изменил своё отношение ко мне. Что поделаешь, все мы в одной упряжке, дети своего времени.

На кафедре моим непосредственным руководителем был заведующий кафедрой Бушканец Ефим Григорьевич. С первых же дней между нами установились тёплые дружественные отношения, хотя, оказывается, у него были основания смотреть на меня с недоверием. Однажды он отвёл меня в сторонку, где нас никто не мог слышать, и рассказал следующую историю:

– Вечером звонит телефон, звонок, похоже, междугородний. Говорю: «Слушаю вас». В трубке: «Вы взяли на свою кафедру Галиуллина, они с вашим ректором друзья, так что постараются вас сместить с должности заведующего. Он вообще очень плохой человек». – «С кем я говорю, представьтесь, пожалуйста». – «Не всё ли равно? Я – правозащитник». – «Я не разговариваю с незнакомыми людьми, которые боятся представиться», – сказал я и положил трубку.

Немного помолчав, Ефим Григорьевич добавил: «Не волнуйтесь, на каждый роток не накинешь платок, не стоит стареть из-за пустяков».

О, если бы этот профессор знал, сколько подобных и гораздо более грязных пасквилей уже прошло через мою бедную головушку, он бы не стал делать секрета из телефонного звонка, раздувать из мухи слона. Распространение различных порочащих меня слухов, отрицательные анонимные отзывы на мои книги, стремление внести раздор в мою семейную жизнь (узнав о ревнивом характере моей жены, то и дело специально домой звонили женские голоса), – всё довелось мне познать, пережить, если кому рассказать, и не поверят. А сколько мне пришлось написать объяснительных на различные жалобы, без конца поступающие в республиканские правовые органы. Бросать в колодец камни легко, трудно их оттуда доставать. Всё это было в Елабуге, и вот теперь я в Казани, но и тут продолжается то же самое, опять тревожат моё и без того израненное сердце. Это уже, действительно, похоже на преследование зайца барабанным боем.

Впрочем, я отвлёкся, речь ведь сейчас о Бушканце. Он оказался не только талантливым, пытливым учёным, но очень воспитанным, интеллигентным и честным человеком. В течение года Ефим Григорьевич присматривался ко мне, наблюдал, изучал мои методы работы и в конце концов пришёл к мысли передать мне заведование кафедрой. Оказывается, в ректорате уже давно был с ним такой разговор: «Возраст у вас солидный, много лет вы у нас хорошо, безупречно проработали, если найдёте замену, то от заведования кафедрой вас освободим, в должности профессора будете работать, сколько захотите».

На основании этого разговора Ефим Григорьевич, написав заявление, приложив к нему необходимые документы, направился к начальству, но там его ждал от ворот поворот. «У нас к вам нет никаких претензий, продолжайте свою работу», – сказали ему.