Энн из Зеленых Мезонинов - Люси Мод Монтгомери

вот, мы слышали, как он сказал: «Кто эта девушка с великолепными тициановскими волосами? Я с удовольствием бы написал её портрет». Скажи, Джейн? Вот так вот. Правда, не знаю, что такое «тициановские волосы».

– Я думаю, он имел в виду «совершенно рыжие», – рассмеялась Энн. – Тициан – знаменитый художник, и он очень любил писать рыжеволосых женщин.

– А вы видели все эти бриллианты на дамах? – вздохнула Джейн. – По-моему, я от них ослепла. Девочки, вы бы хотели быть богатыми?

– А мы и так богатые, – решительно заявила Энн. – Нам по шестнадцать лет, мы счастливы, как королевы, и у нас всех есть более или менее богатое воображение. Девочки, только взгляните на море! На эту серебряную гладь, на тени, на видения незримых миров. Будь у нас хоть миллионы долларов и бриллиантов, вся эта красота не стала бы радовать нас больше. Вы не захотели бы поменяться местами ни с одной из этих дам, даже если бы смогли. Разве вы хотели бы быть той девицей с белым кружевом и ходить всю жизнь с кислой миной, словно с самого рождения мир тебе неприятен? Или дамой в розовом, которая, конечно, и добрая, и милая, но полная, и низкая, и совершенно без стати? Или даже миссис Эванс с печальными, печальными глазами? Должно быть, такой взгляд у неё остался после какого-то горя. Джейн Эндрюс, ты же знаешь, что не захотела бы стать ими!

– Ну не то чтобы я прямо знаю, – с сомнением сказала Джейн. – Думаю, бриллианты очень даже способны утешить.

– Что ж, я бы не захотела стать кем-то другим, даже если мне никогда в жизни не суждено утешаться бриллиантами, – провозгласила Энн. – Я вполне довольна тем, что я Энн из Зелёных Мезонинов и у меня есть моя жемчужная ниточка. Я знаю, что любовь, которую Мэттью вложил в этот подарок, дороже всех драгоценностей любой дамы в розовых шелках.

Глава XXXIV

Студентка Королевской академии

Следующие три недели в Зелёных Мезонинах прошли в хлопотах. Оставалось совсем немного до начала учебного года, и нужно было многое обсудить, уладить и пошить. Благодаря стараниям Мэттью у Энн было много красивых нарядов, и на сей раз Марилла не противилась его покупкам и предложениям. Более того, однажды вечером она пришла в комнату Энн с прекрасной нежно-зелёной тканью.

– Энн, это тебе на лёгкое платьице. Я, конечно, не думаю, что оно тебе нужно, у тебя полно хороших блузок, но я подумала, что, быть может, тебе захочется надеть что-то особенно нарядное, если тебя куда-нибудь пригласят, в гости или ещё куда-то. Слышала, Джейн, Руби и Джози тоже пошили «вечерние платья», как они их называют, и, полагаю, тебе от них не следует отставать. На прошлой неделе миссис Аллан помогла мне выбрать ткань, а сшить попросим Эмили Гиллис. У неё прекрасный вкус, и шьёт она лучше всех.

– О, Марилла, какая красота! – воскликнула Энн. – Я так вам благодарна! Вы так ко мне добры, что с каждым днём мне всё тяжелее думать об отъезде.

Эмили Гиллис пошила платье с таким количеством оборок, сборок и складок, какое только позволял её прекрасный вкус. Как-то вечером Энн надела его и прочла для Мэттью и Мариллы «Обет девы». Глядя на сияющее оживлённое лицо и изящные жесты Энн, Марилла вспомнила её первый вечер в Зелёных Мезонинах, как странно и нелепо выглядела тогда испуганная девочка в несуразном желтовато-коричневом грубом платье, и какими тоскливыми были её заплаканные глаза. От этого воспоминания у самой Мариллы тоже навернулись слёзы.

– Право, Марилла, моё чтение растрогало вас до слёз, – весело сказала Энн и, наклонившись, нежно поцеловала её в щёку. – Вот что я зову успехом!

– Нет, я заплакала не от этого, – сказала Марилла, которая сочла бы унизительным поддаться подобной слабости из-за каких-то там стихов. – Я просто вспомнила, какой ты была маленькой. Мне бы так хотелось, чтобы ты навсегда осталась маленькой девочкой, даже со всеми твоими причудами. Теперь ты выросла и уезжаешь от нас, и ты такая высокая и изящная, и ты в этом платье такая… такая… совсем другая… словно ты и не из Эвонли вовсе… и когда я подумала обо всём этом, мне стало так одиноко.

– Марилла! – Энн присела к ней на колени, взяла в руки её морщинистое лицо и серьёзно и нежно заглянула ей в глаза. – На самом деле я ничуть не изменилась. Просто я как дерево, которое раскинуло ветви благодаря заботливому садовнику. Настоящая я – всё такая же. Куда бы я ни отправилась и как бы сильно ни изменилась внешне, в глубине души я всегда буду вашей маленькой Энн, которая с каждым днем всё сильнее любит и вас, и Мэттью, и наши милые Зелёные Мезонины.

Энн прижалась юной свежей щекой к старческой щеке Мариллы и погладила Мэттью по плечу. В тот миг Марилла многое бы отдала, чтобы обладать даром Энн облекать свои чувства в слова, но её натура и привычка сдерживаться распорядились иначе, и она лишь крепче прижала свою девочку к сердцу, мечтая остаться так навсегда.

Глаза Мэттью покрылись подозрительной влагой, и он вышел на улицу. Под звёздным небом синей летней ночи он взволнованно прошёл через двор к калитке и встал под высокими тополями.

– Ну что ж, думаю, не так уж мы её и избаловали, – гордо пробормотал он. – Думаю, ничего страшного, что я иногда совал свой нос. Она умная, красивая, а самое главное – любящая. Она стала для нас настоящим благословением, и не было на свете счастливее ошибки, чем та, которую совершила миссис Спенсер. Хотя я не верю, что это была ошибка. Нет, это была воля провидения: сам Всемогущий увидел, как она нам нужна, и послал её нам.

И вот настал день отъезда. Прекрасным сентябрьским утром Энн слёзно попрощалась с рыдающей Дианой и сдержанной деловой Мариллой. Впрочем, когда Мэттью с Энн отправились в путь, Диана утёрла слёзы и поехала с двоюродными сёстрами из Кармоди в Уайт-Сэндс на пикник, где вполне сносно провела время, а Марилла яростно погрузилась в ненужную работу, до вечера испытывая самую горькую на свете сердечную боль – боль, которая обжигает, гложет и не смывается стоящими в горле слезами. И всё же ночью, лёжа в постели с мучительным осознанием того, что комнатка в мезонине в другом конце коридора пустует без своей жизнерадостной обитательницы и что за её дверью не слышится тихого дыхания, она зарылась лицом в подушку и так разрыдалась, скучая по своей девочке, что, успокоившись, ужаснулась: ведь, должно быть, грешно так сильно тосковать о