Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

с кошкой Людмила дала осечку, память подвела ее. Даже, если у нее и был роман с кем-то, кто любил ласкать черного кота, повлиять на Айкино происхождение это обстоятельство никак не могло — та уже ползала по квартире на четвереньках. А скорее всего и не было никакого романа.

Да и походила Айка не на случайного проходимца с длинными и нескладными руками, а на него, на Путинцева. Это подтверждали все, кто видел их вместе.

У Людмилы хватит ума преподнести свою пошлую выдумку Айке. Людмила сама может поверить в ею же сочиненную историю — фантазерка она отчаянная. Хорошо, что письмо не затерялось, попало к нему. Теперь Путинцеву предстояло чертовски щекотливое дело — подготовить Айку. Нельзя допустить, чтобы «новость» обрушилась на нее вдруг. Чего доброго, Айка поверит. Лучше, конечно, но вовлекать ее в эту грязь, а написать Людмиле, растолковать, что нельзя шутить подобными «откровениями» — для Айки история может обернуться трагедией. Но разве Людмила поймет.

Письмо тут не поможет. Путинцев даже хлопнул себя ладонью по лбу: как он мог подумать такое? Единственная возможность достичь чего-то — самому встретиться с Людмилой и попытаться убедить ее. Не очень хотелось ему вступать в переговоры со своей бывшей женой, но другого выхода он не видел. А за то время, пока он будет находиться рядом с дочерью, исподволь намекнуть Айке, предостеречь ее, чтобы она не сделала опрометчивого шага — от нее ведь тоже всего можно ждать. Но сделать это нужно как можно деликатнее, не говоря ни одного худого слова о матери. Задачка!

И вообще, за эти три-четыре дня, пока он будет рядом с дочерью — пока будут идти по тропе, ехать в поезде, — нужно вернуть Айкино расположение. Если это еще возможно… Она ведь уже никогда не посмотрит на него прежними, наивными глазами. Интересно, каким она воображала его? Этаким мудрым вдохновенным подвижником. Подвижником чего? Ну хотя бы искусства, и вообще, добра, справедливости… Разве этого мало? Что же ему Эверест было штурмовать? Разве в его привязанности, в его любви к ней была хоть капля корысти? Не ради же себя старался он развить ее вкус, пробудить любознательность? Дело в том, что он прекрасно знал Людмилу, догадывался, каков отчим, — и всего лишь исправлял ошибки в ее воспитании. Все же он не чужой ей.

Конечно, он появился перед Айкой в выигрышной роли, в этаком романтическом ореоле. Она была в таком возрасте, когда детей манит все таинственное, необычное. Она уже прослышала о том, что где-то существует ее другой, настоящий отец, ничуть не похожий на Николая Петровича. И еще не зная, не видя его, представляла его себе человеком исключительным, необыкновенным. Ослепить ее было не так уж трудно. Но он же ничего, решительно ничего не хотел для себя. Просто не мешал ей сотворить из себя кумира. В чем его можно упрекнуть? При чем здесь суд? За что его можно судить?

«И верно, почему это я все время оправдываюсь? Перед кем? Кто и в чем может обвинить меня? Не преступник же я на самом-то деле!»

7

В пустой палатке было просторно. Шкарупа оседлал длинный зеленый ящик из-под рации, поудобней переместил у себя на боку бинокль и планшетку. Дора устроилась на чьем-то скатанном спальнике. Крепкий запах стланиковой хвои заполнял палатку. От него вначале даже душно показалось.

— Все разрешилось наилучшим образом. — В сумраке плохо видно лицо Шкарупы, можно только догадаться по голосу, что он улыбается. — Так сказать, незапланированная удача: крохотная, но все же удача. Представляете: у Селиванова дым коромыслом, а работать некому. Умудрились растерять лучших горняков. В начале сезона заработков не было — народ разбежался. Банальная история: хороший геолог — липовый организатор. В няньке нуждается. Приходится вербовать хоть кого-нибудь на первый случай.

— Вы превосходно разрешаете любые затруднения.

— Ценю вашу иронию. Разумеется, не дело начальника экспедиции вербовать канавщиков. Но если подвернулся случай — грех было упускать. Да, честно говоря, не освоился я еще в новой роли. Трудновато с непривычки — все время срываюсь.

— Освоитесь. Только насчет этих парней вы рано поверили в успех. — Дора, как и Шкарупа, говорила вполголоса, так, чтобы за палаткою их не могли слышать.

Оба ненадолго затихли. У костра продолжали громко разговаривать.

— Я на него не в обиде, — говорил Ступов. — Вертолетом кого хошь можно соблазнить.

— Я по-русски сказал: ни к вам ни к нему не собираюсь.

— Почему?

— Партизан он, — определил Витяня.

— Почему партизан? — удивился Герка.

— Ремней понавешал на себя, как на сцене.

— Ишь, критиканы, — прошептал Шкарупа. — Уже и осудили.

— Брось ты, — пробасил Герка. — Пускай обвешивается чем хочет. У него — прогрессивка.

— У нас почище прогрессивки — аккордная плата, — посулил Ступов.

— Как хочешь, — Витяня, должно быть, обращался к Герке. — Хватай прогрессивку. Мне тошно стало, когда он про рукопашную загнул. Дешевка. Он бы еще про фашистов вспомнил: удар кайлой — убитый фашист. Не забыл, Антон?

— Удалого? Еще бы. Впечатлительные речи держал, большой мастер был. «Перетащите бревно — считайте фашиста уничтожили». «Война давно кончилась», — напоминаем. «Фашисты остались», — подбадривает.

— Кто это? — рассмеялся Ступов. — Грешен: было время и я тоже напоминал про фашистов, даром что войны не нюхал. Надо же было чем-то работяг подбадривать. Теперь другое дело, теперь стимул — денежки.

— Вы опять про стимул, — вступил в разговор Каберов. — Для вас тоже деньги главное?

— Да уж не липовые фашисты, — не дал ответить Ступову Витяня. — Это, когда мне было одиннадцать лет, я мог палкой хлестать крапиву, а воображать себя кавалеристом. В двадцать лет в куклы не играю. Увольте.

— А те самые бревна, которые были фашистами, — пояснил Антон, — но его же головотяпству не на том месте сгрузили — пришлось на себе перетаскивать.

— Вы только плохое во всем ищете, — укорил Каберов. — Мы так не рассуждали. Приказано — делали.

— Похвально.

— Нечего ухмыляться. Когда нужно было рассуждать, умели и рассуждать. Глубже смотрели: не только виноватых искали, но исправляли ошибки, если кто допускал.

— Мы тоже исправили: перетаскали бревна. Противно только, когда