Сад в Суффолке - Кейт Сойер

– Рози… – Фиби тянет к ней руку.

– Нет, Фиби. Хватит. Сегодня у Мэри свадьба. Мне только что сделали предложение! Хоть раз, слышите? Хоть раз подумайте о других. Вы вообще понимаете, как ваша жизнь выглядит со стороны? Вы обе, можно сказать, шикарно устроились. И да, я в курсе, что не все так радужно. Ты алкоголичка. Я тебе очень сочувствую, правда. А ты – бедняжка Эми, ты потеряла ребенка, своего славного малыша, и это очень грустно. Очень. Мне ужасно жаль, что так вышло. Нам всем жаль. А тут еще эта ситуация с Майклом. Понимаю, хреново, что вас угораздило влюбиться в одного человека. Неловко получилось. Просто ужасно. Слов нет. Но знаете что? Все это вообще не имеет значения! Мир катится в пропасть! Все, кого мы знаем, когда-нибудь умрут! В Европе воюют. Людям не на что купить еду. Не на что обогреть детей. Дерьмо случается со всеми – мне ли не знать, я в своей жизни столько дерьма повидала. И все, кого я знаю, тоже. Последние годы и вовсе творится какой-то ад. Но я хожу к психотерапевту – и вам бы не помешало – и учусь двигаться дальше, что бы ни случилось. Я делаю свою работу. Пытаюсь помогать. А Даниял хочет… – Рози подносит руку к глазам и, прищурившись, вглядывается в кольцо. Фиби замечает, что она слегка покачивается. – Хотя… нельзя строить жизнь вокруг мужчины. Ну, не мне вас учить. Твоя жизнь – это только твоя ответственность. И… – Она на секунду закрывает лицо руками. – Черт, потеряла мысль. Короче, к чему это все: разберитесь со своими тараканами, сестрички. – Она падает на стул и начинает отвинчивать крышку с бутылки виски. – Только не сегодня. Сегодня у Мэри праздник. И у меня тоже. Это наш день.

Фиби косится через стол и ловит взгляд Эммы. Губы сами собой растягиваются в улыбку, и она видит, что Эмма тоже улыбается. Фиби чувствует, как трясутся плечи и сокращаются мышцы живота, начинает дышать часто и прерывисто, через нос, и наконец не выдерживает. Ее клекочущий смех разносится по саду, взлетает над ивовыми ветвями, и тут же к нему присоединяется другой. Столько лет она билась, безуспешно пытаясь вспомнить этот смех. Но теперь узнает его мгновенно, подобно тому, как, услышав по радио давно забытую песню, с первых секунд вспоминаешь слова.

– Да-да. Я напилась. Обхохочешься. Но вы знаете, что я права. Назовите мне хоть раз, когда я ошибалась. – Рози поднимает бокал, и ее лицо, освещенное пламенем свечей, расплывается в широченной улыбке. – Ваше здоровье.

Мягкий барабанный шелест какой-то из песен «Битлз» просачивается в сад и заполняет каждый сантиметр пространства между ними.

32

Фиби сунула ногу в воду и поморщилась. Почти кипяток, кожа едва терпит. То, что надо. Она опустилась в ванну, чувствуя, как вода стягивает кожу на голенях, бедрах, ягодицах, на необъятном животе, обжигает рубцовую ткань, скрытую складками. Шрам от кесарева – точнее, два шрама, один поверх другого.

Интересно, у Эммы шрам тоже был серебристо-фиолетовый? Ее живот тоже висел, как кожаная складка?

Она помотала головой и сосредоточилась на ползущем по позвоночнику жаре. Опустилась глубже, чувствуя, как раскаленная вода поднимается до ребер, до груди, до плеч.

Глубокую ванну они установили, когда родилась Клара. Это был сюрприз – один из подарков Майкла и, как выяснилось, лучший из всех. Он заказал ванну из Японии, когда Фиби пожаловалась, что в нынешней – хотя та была очень красивая, эмалированная, на позолоченных львиных лапах – вода едва доходит ей до бедер; что она не может расслабиться, лежа в чайной ложке воды. Новая ванна была потрясающая. Глубокая и достаточно широкая, чтобы она поместилась в ней почти целиком, – во всем мире не было ванны, способной вместить ее груди. Они выступали на поверхности, как два острова с сосками-вулканами, извергающимися в кипящую, как лава, воду.

Она услышала, как заплакал сын, и затаила дыхание, ожидая реакции Майкла. Несколько секунд – и его шаги раздались на лестнице, оттуда переместились в комнату Альби, и до Фиби донесся его приглушенный голос. Она прикрыла глаза, набрала в грудь воздуха и погрузилась под воду с головой.

Тишина.

Она отказалась почти от всех способов перекрыть поток мыслей, но никто не заставит ее отказаться от воды. Горячие ванны и холодное море стали ее спасением. А еще она наконец признала, что в ее жизни есть много вещей, на которые она не в силах повлиять. Эту мысль ей многие годы пыталась внушить мама.

– Может, сходишь со мной в церковь, Фиби? Вдруг поможет?

Сколько раз, будучи подростком, она слышала эти слова через накинутое поверх головы одеяло.

– Давай с нами! Сплошная польза! – Она до сих пор помнила, как сидела на пляже, закутавшись в полотенце, и наблюдала за мамой и Лиззи, как они, повизгивая и оскальзываясь, неуклюже заходят в серую воду.

Теперь, заходя в воду и испытывая желание взвизгнуть, пока организм усиленно вырабатывает эндорфины, она всякий раз вспоминает эту картину: мама и ее лучшая подруга стоят по грудь в Северном море, держатся за руки и хохочут.

Фиби вынырнула, отерла воду с лица и пригладила волосы, пропуская сквозь пальцы длинные мокрые пряди. Открыла глаза. На поверхности воды плавали белые пятна. У нее подтекало молоко.

Надо будет написать про это в колонке.

С тех пор как она вернулась в журналистику, тема материнства расползалась по ее колонке на пятьсот слов в неделю, как грибок. Она неуклонно отнимала выделенные ей знаки, определяла их форму и звучание, и Фиби до сих пор не могла понять, нравится ей это или нет.

Она точно знала, что подумала бы об этом пять или даже четыре года назад.

«В том, чтобы вытолкнуть из вагины ребенка, нет ничего сверхъестественного, – как-то написала она. – Это просто биологический механизм сродни пищеварению».

В тот раз ей позвонила мама. Спросила, что, по мнению Фиби, должна почувствовать ее сестра, сестры, все те женщины, которым может попасться на глаза ее колонка.

– Мам, я абсолютно уверена, что Эмма не читает мою колонку. Она бы взорвалась, если бы к ней прикоснулась. А Рози не хочет детей, как я.

Она верила в то, что говорит. Она не хотела детей.

Это была правда. Наверное.

В последнее время она начала в этом сомневаться. Что-то в паутине логических