Сад в Суффолке - Кейт Сойер

– Виски, бабушка?

– Разве что чуточку.

– Я же говорила. Любит заложить за воротник. Наверное, от нее Фиби и нахваталась.

– Мэри!

– Молчу, молчу. Это была шутка. Ты ведь любишь шутки, Фиби?

– Люблю, мам. – Фиби отпивает чаю.

Мэри становится стыдно. Она встает, обнимает Фиби за плечи и целует в макушку.

Дневная жара окончательно ушла, и Мэри как-то резко замечает, что ее голая кожа покрыта мурашками. Она энергично растирает плечи, чтобы согреться.

– Скоро осень.

– Осень уже должна была наступить, Мэри.

– Так-то оно так, но, честно сказать, я только рада, что лето затянулось. Говорят, зима будет суровая.

– Будем жечь нераспроданный тираж моей книги, чтобы согреться.

Рози и Мэри покатываются со смеху, но Эмма раздраженно цыкает в ответ на эту самоуничижительную реплику. Даже в темноте видно, как у Фиби розовеют щеки.

– Что ж, будем надеяться, что революция случится раньше и до этого не дойдет.

– Планируешь свергать правительство из своего десятикомнатного дома на побережье, Фибс?

– А ну цыц. – Мэри предупреждающе поднимает руки. – Не портите мне праздник. Изменения климата, вирусы, инфляция и треклятая политика подождут до завтра.

– Вообще говоря, уже семь минут первого, Мэри, так что завтра наступило. Боюсь, твой запрет больше не имеет юридической силы.

– Пять, четыре, три, два, один… Бокс!

И они смеются. Ее девочки, свекровь – все смеются вместе.

– Смейтесь, смейтесь. Пожалуйста. Но я и правда благодарна. Я благодарна, что вы здесь, что вы смеетесь. Я и не мечтала, что все сложится так, как мне хочется.

– А оно сложилось, мам?

Фиби.

Мэри наблюдала за ней весь день: видела, как она ведет себя с Майклом и детьми, видела поддержку, зрелость, трезвость – и не только физическую. А теперь, глядя, как она разговаривает с Эммой и Рози… Возможно, она была слишком сурова к младшей дочери? Оглядываясь на ее собственный жизненный путь, можно подумать, что прощать ошибки для нее так же естественно, как дышать. Но, как оказалось, прощение дается куда сложнее, если счастье одной дочери противопоставляется счастью другой. Эмма много раз говорила ей, что не держит зла на Фиби и Майкла. В каком-то смысле, сказала она, я даже рада видеть, что Фиби наконец разобралась в себе, но Мэри все равно злилась: даты в ее голове не сходились и, что бы ей ни говорили, казалось, что Майкл просто променял одну ее дочь на другую и что Фиби в очередной раз повезло за счет сестры. А потом – ребенок. Чудовищная несправедливость. Мэри злилась. На Фиби. На жизнь.

Но это было до того, как Иэн взял ее за руку на террасе в Апулии.

Жизнь.

Жизнь – несправедливая штука. Сложная и запутанная, и никто не может судить о том, что случилось за закрытыми дверьми. Никому не дано знать, что происходит между двумя людьми – или тремя людьми, как было у них, как было у Эммы и Фиби.

Много лет она возлагала вину за раскол между дочерьми на Фиби. Ссоры, скандалы, истерики – отчасти в них действительно была виновата Фиби. Но был и другой виновник – алкоголь. Кто виноват, что Фиби испытывала такую сильную потребность пить? Только посмотрите на них: из всех пятерых Фиби единственная трезвая. Им всем не раз случалось перебрать с алкоголем. Но Мэри всегда могла остановиться. Как и все, кого она знает. Поэтому ей так сложно было понять, что Фиби не просто прощупывает границы дозволенного, как делала с детства. Она больна. Сколько раз Мэри слышала эти слова? Сколько раз говорила их себе? Это болезнь. А кому, как не Мэри, знать, до чего бессмысленное это занятие – искать виновных в том, что человек заболел.

Она качает головой.

Стремление найти виновного – найти причину – было с ней всегда. Она молилась о том, чтобы избавиться от подобных мыслей. Возможно, именно это в конечном счете и помогло. А может, она просто стала старше. Так или иначе, Мэри поняла, что чем больше размышляешь о случившемся, чем усерднее разбираешь по косточкам каждый отдельно взятый момент, каждое принятое решение, тем бессмысленнее звучит вопрос «кто виноват?».

Просто жизнь не всегда справедлива.

– Мам? Мама!

Мэри смеется и задирает голову, чтобы остановить набежавшие слезы. Огоньки в ветвях расплываются, как мазки на полотне Ван Гога; в глазах щиплет, и очертания лампочек искажаются, приобретают причудливую текстуру.

– Я счастлива в этот момент, здесь, рядом с вами, под этим деревом. Но сложилось ли все так, как мне хотелось? Могу ли я назвать себя счастливым человеком? Да кто ж знает! В любой момент с каждым из нас может случиться что-то прекрасное, а может и наоборот. Может, дальше будет хуже. Никакого порядка и логики в этом нет. Из кучи спутанных ниток бантик не завяжешь.

– Но только не сегодня. Вы с Иэном сложились в идеальный бантик.

– Да, сегодня – исключение. Но завтра, помяни мое слово, опять случится какое-нибудь говно. – Она со стоном разводит руками. – Завтра придется все это убирать, а потом еще разгребать всякое говно в доме, не говоря уж о том говне, которое творится между вами!

– Мама!

– Что? «Говно»?

– Мэри!

– В самом деле.

– Что, я, по-вашему, не могу сказать «говно»? Говно! Говно! Говно!

Они смеются впятером. На секунду кажется, что снова наступил день и сад наполнился птичьими голосами.

– Странно, не могу представить, что здесь будут жить другие люди.

Рози встает у нее за спиной, касается плеча. Ее ладонь греет холодную кожу.

Они вместе смотрят на дом.

Он освещен изнутри, как бумажный фонарик. Музыка стала тише: должно быть, кто-то – скорее всего, Иэн или Майкл – увидел, что перевалило за полночь, и, вспомнив про урода из шестого дома, убавил громкость. Внутри все еще оживленно болтают гости. Скоро они начнут расходиться. Ей придется прощаться. Некоторых из этих людей – большинство из них – она видит перед отъездом в последний раз.

К горлу подкатывает ком. Она смотрит на Ирэн, на своих девочек. Эти женщины. Эмма и Фиби улыбаются ей и кивают; лицо Рози мокро от слез – да она и сама плачет, понимает вдруг Мэри. И начинает смеяться.

– Ну не дурочка ли? Рыдаю над грудой кирпичей, – выдыхает она хрипло и утирает слезы то ли радости, то ли утраты – уже и не понять.

Она откидывается назад, поближе к теплому телу Рози. Приемная дочь наклоняется к ней, обвивает руками шею. Мэри кладет голову ей на плечо и