Сад в Суффолке - Кейт Сойер

закономерностей, которая открылась ей на долгом пути к самопознанию – иными словами, к трезвости, – натолкнуло ее на мысль о существовании связи между алкоголизмом, гневом, неразборчивостью в половых связях – и желанием, сидящим так глубоко, что она и не подозревала его в себе.

Но в тот раз она действительно писала что думала. Желание иметь детей казалось ей устаревшим концептом. Все хотели иметь детей, а ей никогда не нравилось быть как все. Как и Рози, она считала неправильным рожать новых людей в мире, который стремительно движется к катастрофе. К тому же это было так… гетеронормативно. Так нормально. Поколение ее родителей заводило детей по умолчанию: родить ребенка было все равно что купить дом и получить грант на обучение в университете. Бабушкино поколение делало это из чувства долга перед страной, чтобы заменить тех, кто погиб в двух мировых войнах. Откровенно говоря, Фиби считала себя в некотором смысле выше деторождения.

Ее чувство исключительности стало особенно очевидно в процессе самопознания. Сейчас думать об этом было смешно, но тогда она действительно считала себя слишком особенной, слишком необычной, чтобы разделять стремления большинства. Она действительно считала, что базовая программа любого земного вида обойдет ее стороной. Что она выше биологии! Подумать только, что эти мысли были напечатаны в международной газете, где их могла прочесть сестра и множество ее знакомых, женщин, мужчин, всех тех, кто отчаянно хотел привести в мир новую жизнь. Не говоря уж о тех, кто пытался, раз за разом переживая боль утраты, но оставался ни с чем.

Как Эмма.

Как Майкл.

Она снова нырнула. Вода была еще достаточно горячей, чтобы перекрыть поток мыслей.

Она вынырнула, сделала глубокий вдох.

– Я ненавижу не себя, а поступки, на которые меня толкнула зависимость.

Скривилась. Идея самовнушения все еще вызывала неприязнь. Даже зная, что ее никто не услышит, она чувствовала себя круглой дурой, разговаривая сама с собой. Как будто повторение слов перед зеркалом способно избавить от чувства вины за двадцать лет беспорядочной жизни.

Она вздохнула.

– Я ненавижу не себя, а поступки, на которые меня толкнула зависимость.

Покачала головой, потянулась к флакону дорогущего шампуня.

Кто мог подумать, что она падет перед этим искушением – деньгами? Но постепенно, с нарастающим чувством отвращения пришлось признать, что деньги приносят много хорошего. Ей нравилась шелковистость, которую придавал волосам этот неадекватно дорогой шампунь, и тепло кашемира, греющего так, как не греет никакая синтетика. Нравилось, что можно не задумываясь кидать в корзину органические товары, пасту из бронзовых пресс-форм, хлеб на закваске и фермерские яйца. Она, столько лет язвившая над тем, что Эмма держит «прислугу», не пережила бы первый карантин, если бы Элиза не согласилась перебраться к ним с проживанием. Ей нужна была возможность работать. Работа отрезвляла, помогала держаться выбранного курса. Уделять все свободное время семье.

Это сбивало с толку. Дело было не просто в деньгах, но в состоятельности. Если она – они – считались состоятельными людьми, то к какому классу их отнести? В биографических справках о Майкле до сих пор нередко писали как о «выходце из рабочей семьи». О себе она никогда так не думала. Все детство родители не уставали напоминать, что они простые работяги, но, когда она случайно проговорилась в школе, что на летних каникулах провела две недели во Франции, ее травили добрых полгода, пока мама не усадила ее перед собой и не прочла целую лекцию о социальной мобильности. Но лишь поступив в Кембридж, она начала понимать, как все устроено.

У девятнадцатилетней Фиби доступные им с Майклом привилегии, несомненно, вызвали бы отвращение. Впрочем, идею с особняком она забраковала сразу, как и мысль о любой недвижимости со словом «элитный» в описании.

– Где ты хочешь жить? – спросил он, когда они наконец признались друг другу, что хотят сохранить ребенка. – Нам открыт весь мир.

– В каком-нибудь нормальном месте.

Фиби никогда не бывала в особняке в Малибу: ее не приглашали. Но она много про него слышала. Мама и Рози рассказывали про остекленные террасы, про панорамный бассейн, про охраняемые ворота, ограждающие владельцев от плебеев – за исключением горничной, тренера, садовника, повара и чистильщика бассейна. Ничего такого ей не хотелось.

– Я хочу жить у моря. Хочу нормальную жизнь с искусством, вкусной едой и друзьями, много воды и неба.

Она всей душой полюбила Брайтон. Если точнее, Хоув.

В плане поиска друзей худшего времени для переезда они выбрать не могли. К счастью, Фиби удалось записаться в местное общество АА и найти куратора до начала карантина, однако круг ее общения по большей степени ограничивался такими же анонимными алкоголиками.

Но в последнее время она начала понемногу обрастать новыми знакомствами. Однажды на детской площадке разговорилась и обменялась телефонами с одной приятной женщиной – и у нее, и у ее мужа оказалось отличное чувство юмора. Йога для беременных проходила онлайн, но после рождения детей они встретились всей группой, и, кажется, по меньшей мере несколько человек не лукавили, заявив о намерении «видеться почаще». Заводить друзей было непросто, и не только из-за отказа от алкоголя: рано или поздно ей приходилось представлять новым знакомым Майкла. После дружеского обмена приветствиями многие предполагали, что встречали его в супермаркете или на местных соревнованиях по мини-футболу, или говорили что-нибудь вроде: «Надо же, ты просто одно лицо с этим, как его… актером». После чего наступал неловкий момент, когда они осознавали, что видели его ни в каком не супермаркете, а на экране; что он и есть этот-как-его-актер. Временами до Фиби долетали обрывки разговоров: «весь Твиттер обсуждает», «фото с Боро-маркета, где они держатся за руки», «да, ее сестра!». Она старалась относиться к этому спокойно. В конце концов, она знала, на что шла, с чем придется мириться, когда они вместе приняли то решение, сидя в машине у клиники Мэри Стоупс[18]. Клара была еще слишком мала, чтобы замечать взгляды окружающих, когда Майкл катил ее в коляске по улице. Но Фиби опасалась, что отцовская известность может сказаться на детях в будущем. Впрочем, обычно люди держались вежливо и уважали их личное пространство; лишь изредка кто-нибудь просил разрешения сделать селфи – и еще реже с тех пор, как Майкл подписал страховой договор, обязующий его во время съемок носить маску в общественных местах. Когда к ним все-таки подходили с просьбами, Фиби старалась ничем не выдавать раздражения. Конечно, людирадуются, когда узнают на улице какую-нибудь знаменитость. Достаточно вспомнить, как она сама отреагировала, когда заскочила за кофе и