Сад в Суффолке - Кейт Сойер

потом – она позволила себя обнять. Они столько раз спали в одной постели, но никогда – в обнимку. Поначалу было неудобно: его плоский живот, прижатый к изгибу ее талии, непривычный запах сырости от его тела. А потом Фиби стало спокойно. Она до сих пор помнила то ощущение.

Она протянула руку и погладила его по мягкой коже на внутренней стороне предплечья. В животе екнуло. Она подняла глаза – его лицо сонно разгладилось, и она открыла было рот, чтобы произнести то, что хотела сказать. Но тут он втянул носом воздух. Коротко, неровно. Он не спал.

Если бы она тогда не замешкалась. Если бы не молчала, выжидая, пока он заснет. Если бы нашла в себе храбрость сказать ему о своих чувствах. Может, тогда эти двадцать лет принесли бы им всем меньше боли? Или, наоборот, больше? Были бы они сейчас вместе? Или он все равно женился бы на Эмме?

Эмма.

Нельзя про нее думать. Расковыривать эту болячку. Тыкать пальцем в рану.

Но удержаться было невозможно. Фиби часто думала о сестре. Чем она занимается? Как себя чувствует? Что случилось с письмами, которые она отправляла Эмме? Прочла ли та хоть одно? Или кинула в комод поверх других нераспечатанных конвертов? Или просто выбросила в мусор?

Фиби покатала золотую буковку по цепочке на шее, опустила руку и нащупала чуть выше лобка серебристо-фиолетовый шрам.

Думать о сестре было больно.

Думать о себе – тоже.

Ее мучил стыд.

«Может, это и к лучшему».

Надо быть последней дурой, чтобы ляпнуть такое кому угодно. Но чтобы родной сестре. Сестре, которая пережила столько безуспешных попыток завести ребенка.

Она была пьяна. Необходимость притворяться опустошила ее. Целый день ей приходилось делать вид, что все нормально, что вечеринка на пляже способна притупить боль от потери Лиззи, и поэтому она пила. Пила до блевоты, до беспамятства, так что уже не могла сказать, с чего началась ссора, да и саму ссору толком не помнила. Помнила только, как произнесла эти слова.

– Может, это и к лучшему, что они не приживаются. Ты была бы ужасной матерью.

Она помнила, как Рози схватила ее за плечи и вытолкала в кухню. А Иэн – Иэн, который только что потерял жену, – сказал, что ей пора закругляться. Она помнила лицо Эммы – в нем не было гнева, в нем вообще ничего не было. Пустое, закрытое лицо.

Это лицо закрыто для Фиби до сих пор. И, наверное, уже никогда не откроется.

– Я ненавижу не себя, а поступки, на которые меня толкнула зависимость.

Узнав о предстоящей свадьбе мамы и Иэна, Фиби страшно обрадовалась. В первую очередь, конечно, за маму. Но и за себя тоже, потому что событие такого масштаба Эмма проигнорировать не могла. Она не пропустит мамину свадьбу, даже если придется находиться в одном помещении с Фиби и Майклом. С Кларой. И тогда, если Эмма услышит от нее эти слова, если позволит ей извиниться, есть шанс получить прощение. Фиби думала – надеялась, – что в присутствии Клары сестра смягчится. Но потом бабушка сломала бедро, грянула пандемия, Иэн заболел, и торжество пришлось перенести. И хотя Фиби знала, что свадьбу планируется устроить в сентябре, перед отъездом в Шотландию, достаточно очередной коронавирусной волны, чтобы все ее надежды рухнули.

Нужен был запасной план.

Она вспомнила письмо от адвоката Эммы. Представила эмбрионы, замороженные клетки сестры и Майкла. Эти комочки надежды хранятся где-то в Калифорнии, а всего в нескольких милях лежит на коврике для йоги ее сестра, кипя от гнева в шавасане.

Она окунулась с головой в последний раз и выдернула пробку. Мыльная вода начала уходить. Фиби полежала с минуту, чувствуя, как распаренная кожа покрывается мурашками.

Надо попробовать еще раз.

Она с тихим стоном поднялась и вылезла из ванны.

На этот раз она отправит открытку. И приклеит к ней вырезку из колонки с прошлой недели.

Может быть, Эмма и читала ее слова – в газете или даже, как предполагала мама, в книге. Но Фиби в это не верилось. Если бы прочитала, то уже сделала бы шаг навстречу. Зная, как сильно Фиби любит ее, разве могла она не найти в себе силы простить?

Да, подумала она, закручивая волосы в полотенце.

Завтра же она отправит открытку.

Потому что ее идеальная жизнь не будет по-настоящему идеальной, пока в нее не вернется Эмма.

33

Мэри выходит из оранжереи во двор, пошатывается и хихикает, пытаясь восстановить равновесие. Она сбросила туфли, чтобы дать отдохнуть ногам, гудящим от беготни и танцев, и теперь ходит босиком.

Она останавливается, вглядывается в темноту – кто там за столом? – и прижимает руку к груди. Эмма, Фиби и Рози сидят вместе в глубине сада.

Вот теперь. Теперь – можно.

– Все прошло идеально! – говорит она громко, и все трое поворачиваются на ее голос.

– Пропустите-ка.

Мэри оборачивается и видит, что следом за ней через оранжерею плетется на своих ходунках Ирэн. Она мысленно стонет. Посидеть спокойно с дочками в саду – разве она много хочет? Но от Ирэн, ее неизменной спутницы последних сорока лет, так просто не отвяжешься. В волосах у старухи ободок с подсолнухами, который носила во время церемонии Рози, на щеках румянец, оборчатый воротник платья распущен. Добравшись до ступеньки, она на секунду останавливается, проворно приподнимает ходунки и спускается во двор.

– Как ты, бабушка? – кричит Рози со своего места, подбегает к Ирэн и, слегка пошатываясь, предупредительно замирает у нее за спиной.

– Я не инвалид.

– Да все у нее замечательно. – Мэри зигзагами приближается к сидящим под деревом дочерям. Кивает за спину, на Ирэн и Рози, которые медленно идут через двор. – Капля спиртного творит с вашей бабушкой чудеса. Как выпьет, забывает притворяться больной.

Хихикая, она усаживается рядом с дочками и хлопает в ладоши, словно ребенок при виде праздничного торта.

– Мама считает, что бабушка преувеличивает необходимость ходунков.

Эмма оставляет слова Фиби без ответа, но выразительно поднимает брови. Мэри прижимает ладони ко рту. Ее сердце наполняется нежностью. Фиби и Эмма, как в старые времена, обсуждают мать так, словно ее здесь нет, – как ей этого не хватало.

Ирэн и Рози добираются до стола. Бывшая свекровь со стоном опускается в кресло и похлопывает по подлокотнику.

– Настоящий раритет. Это кресло у меня еще с тех времен, когда был жив ваш дедушка. Очень красивый был гарнитур. Из трех кресел только одно осталось.

– Держи, Мэри. – Рози