Сад в Суффолке - Кейт Сойер

Иногда узнавали и ее саму. Гораздо реже, чем Майкла, но, как выяснилось, в окрестностях Брайтона проживала немалая часть ее читателей. Несколько раз к ней даже подходили с просьбой подписать мемуары для себя или друга, переживающего сложный период.

Книга.

Оглядываясь назад, она понимала, что стоило писать ее чуть позже, с большей дистанции, имея за плечами длительный опыт лечения. Но, поговорив с другими писателями, она осознала, что мало удачно подобрать момент; что идеального времени написать о самых унизительных периодах своей жизни просто не существует. Остается лишь надеяться, что твой опыт поможет кому-то еще.

Как бы то ни было, Фиби не интересовало, что люди думают о ее прошлом. Она писала не ради одобрения.

Но ей хотелось бы, чтобы книга понравилась маме.

Хотелось, чтобы мама поняла, почему она вообще ее написала. Что она сделала это не для того, чтобы ее опозорить. Что, если на то пошло, вся эта книга была признанием в любви к ней.

Но мама этого не увидела. А может, не захотела увидеть.

Дело осложнялось еще и тем, что мама прочла ее мемуары, когда весь мир закрылся на карантин, а неделю спустя Иэна увезли в больницу и подключили к ИВЛ.

Оставалось лишь надеяться, что, когда мама оттает и они смогут нормально поговорить – лично, а не по осточертевшему «Зуму», – ей удастся втолковать, что мемуары – это не констатация фактов, а точка зрения. Что история, рассказанная от лица одного из героев, – это лишь часть истории.

Конечно, мама знала это и без нее.

Это стало для Фиби большой неожиданностью: ее мать, сама журналистка, казалось, не могла понять, почему Фиби написала то, что написала. Впрочем, как она выразилась в книге, которая причинила матери столько боли, Мэри давно оставила настоящую журналистику. Ее колонку житейских советов увлеченно читали по всей Восточной Англии, а сама Мэри считалась местной знаменитостью, но это всегда был компромисс. Компромисс во всем.

Да, Фиби написала о том, как была несчастна: она, ее сестры, все их поколение. Несчастна до такой степени, что пыталась разрушить себя, невзирая на все компромиссы, на которые пришлось пойти ее матери, на все жертвы, которые она и столько женщин принесли ради своих детей. Но при всем своем самоуничижении, при всем осознании собственной ничтожности Фиби никогда не ставила это матери в вину. Всем хорошим в себе и в своей жизни она была обязана Мэри.

Она написала об этом из чувства благодарности.

Это был ее способ сказать спасибо.

Она могла бы написать об отце и его головокружительном взлете от сына работника химчистки до человека, имя которого известно всей стране, о том, как это подстегнуло ее искать свое место в жизни. Но об этом писали многие. Историй успеха – сотни. А вот историй жертвенности… Как насчет, например, истории о женщине, которая отказалась от себя ради интересов неверного мужа и своих обласканных, выращенных в тепличных условиях дочерей?

– Я не жертва, Фиби, слышишь? У меня была полноценная, насыщенная, счастливая жизнь и карьера. – Голос матери дрожал. – Это был мой выбор, мое решение. Возможно, моя жизнь сложилась не так, как я представляла. Но она пока не закончилась, и у меня, слава богу, все еще впереди.

Вот именно, хотелось закричать ей. Именно это я и пыталась сказать! Но она промолчала. Она была так потрясена яростью в голосе матери, что вообще ничего не сказала.

– Ты утверждаешь, что написала о своей жизни, Фиби. А по-моему, просто высказываешь свое мнение о том, как жили другие.

В гостиной на первом этаже заиграла вступительная тема вечерних новостей, и Фиби почувствовала, как из мышц уходят остатки напряжения, как вытягиваются шейные позвонки: если он включил новости, значит, Альби уже спит. Она услышала легкие шаги Майкла на лестнице и почти сразу – негромкий стук в дверь, два коротких удара костяшками. Дверь приоткрылась, и в щель просунулось его красивое улыбающееся лицо.

– О-о-о! Сю-сю! – Он вытаращил глаза: термином «сю-сю» их дочь обозначала материнскую грудь.

Она прикрыла грудь мыльной рукой.

– Маме нужно побыть в тишине.

– Извини. – Он закрыл глаза ладонью. – Просто хотел сказать, что показывают твоего отца. Он подключился через «Зум» из свободной комнаты у Мэри, сияет на весь экран.

– Так странно.

– Сама ты странная. – Он выглянул сквозь раздвинутые пальцы.

– Не спорю. Сейчас смою шампунь и выйду.

– Я поставил чайник. С ромашкой?

– Да, пожалуйста.

Он послал ей воздушный поцелуй и с щелчком затворил за собой дверь; до Фиби донеслись его удаляющиеся шаги, приглушенные сизалевым ковриком на лестнице.

Не отнимая руку от груди, Фиби обхватила себя второй и обняла. Крепко сжала свое тело. Красивое, здоровое тело, которое, несмотря на все ее издевательства, произвело на свет двух прекрасных, безупречных детей.

Как это возможно?

Чем она заслужила это счастье – эту жизнь?

Она старалась ценить это чувство, наслаждаться им всякий раз, когда оно захлестывало ее. Всякий раз, сознавая, что наверху спят дети, а любимый мужчина и лучший друг заваривает ей травяной чай в этом чудесном доме начала девятнадцатого века, где почти из всех комнат видно море, она понимала, что в мире нет женщины счастливее нее. Она старалась быть благодарной Богу, вселенной, науке – короче, всему, что подарило ей второй шанс, позволило жить и любить.

Но признавать это чувство означало признавать и его тень.

Помнить, что ее радость родилась из чужой беды. И она все еще не вполне убеждена, что заслуживает этого счастья.

Долгое время она не верила, что заслуживает Майкла.

Фиби часто гадала, как все могло сложиться, если бы она осмелилась в это поверить. Если бы не промолчала в тот момент, когда впервые осознала, что любит его.

Рейс на Пхукет они пропустили из-за нее. Майкл предложил наскоро перекусить и пораньше лечь спать, но Фиби непременно хотела посмотреть Каосан-роуд. Она выходила из номера последней и, очевидно, забыла запереть дверь: когда они вернулись в хостел под утро, выяснилось, что их рюкзаки пропали.

Если бы она заперла дверь, они бы успели на рейс. И оказались на том самом пляже.

Фиби сидела в гостинице при аэропорте, которую вместе с обратными билетами забронировал для них отец, и смотрела «Си-эн-эн», когда начались новости. Помнится, Майкл вышел из ванной комнаты и сел на кровать рядом с ней. Положил ей на спину руку, еще влажную после душа. А