Коннемара - Николя Матье

и поддакивает. В этот момент, в парах вина и взаимной симпатии, ей кажется, что босс весьма хорош собой. Они пьют кофе, на посошок, а надевая плащ, Марк говорит, мол, это просто дебилизм, так рано расходиться. Его очарование немного меркнет. Она инстинктивно избегает мужчин такого типа – крепких, властных, которые тебя притягивают и не отпускают, неприятных, но сексуальных, успешных, обросших жирком и житейским опытом.

– Я, пожалуй, пойду спать, – говорит она.

– Даже не думай. Давай выпьем по последней, нам не повредит.

Ее немного успокаивает то, что он, похоже, в своих мыслях, этакий краб-отшельник, только с золотой картой. Он оплачивает счет и оставляет щедрые чаевые, чем растапливает сердце молодого официанта. В итоге Элен соглашается, впрочем, он фактически не спрашивал ее согласия, и они вдвоем шагают по улочкам этого городка, до которого еще не дошла культура загулов в вечер четверга. Сейчас прохладно и сухо. Элен просто идет за боссом, который ничего не говорит, но по его учащенному дыханию и нетвердой походке ясно, что он уже как следует накачался. Вскоре они оказываются перед «Уилсоном», затрапезным клубом: в тяжелой деревянной двери проделано маленькое окошко. Вышибала ведет их через длинный коридор, где уже гулко ухают басы, а оттуда они попадают в огромный зал с бесконечной барной стойкой и двухуровневой танцплощадкой, где дергаются несколько особо отвязных танцоров. Впрочем, посетителей не так уж мало, если только это обманчивое впечатление не создается благодаря зеркалам и сумасшедшему мерцанию света.

Марк направляется к бару, а Элен щурится, словно это может как-то снизить оглушительный уровень звука. Как же давно она не была в клубе! К ней возвращается приятное, хотя и немного бесстыжее чувство – басы отдаются у нее в груди и в висках – власти молодой женщины на этой бирже низкопробных желаний. Плюс парижское снобство – ведь это клуб провинциальный, то есть не особо продвинутый, а Элен теперь при деньгах, у нее хорошие связи, и каждый сезон она почти машинально перенимает очередную модную фишку, рожденную на берегах Сены, пока та с опозданием катится до отдаленных мест. По крайней мере, такой она выглядит в собственных глазах.

Но это отношение свысока нужно, скорее, чтобы успокоить саму Элен, ведь на танцполе отрываются двадцатилетние девчонки в прозрачных маечках, смотреть на которых ей досадно. Впрочем, на парней тоже – все в майках, так странно. Они с Марком обмениваются парой реплик, не слыша друг друга, она кивает и чувствует, как по позвоночнику струится влажное тепло. Закурив сигарету, она замечает одного чудного коротышку, с усиками, в спортивном костюме, который выделывался, довольно противно, не сводя глаз со своего отражения в зеркале. Марк тоже его заметил. Они обменялись понимающим, иронично-презрительным взглядом, после чего уселись на диванчик, с которого как раз встали две парочки.

– Сегодня здесь битком.

– Что?

– Битком, говорю.

– Ага.

Тут официантка в обтягивающей майке Johny Walker приносит бутылку виски, ведерко со льдом, два бокала и кока-колу.

– Это еще что?! – воскликнула Элен. Она считает, что и так уже хватит.

– Ерунда. Я заказал.

Не вполне ясно, что Марк имеет в виду: что это за его счет или что он взял бутылку для себя. Впрочем, он уже протягивает ей стакан, в который плеснул:

– Колы?

Элен читает по его губам и отрицательно качает головой, потом кладет себе щипцами два кубика льда. Сколько раз она бывала в подобной ситуации: голова начинает идти кругом, возбуждение нарастает до предела, возникают порывы, будто бы ей несвойственные. В юности, когда она круто тусовалась, у нее случался полный отрубон, моменты чистого счастья, после которых она не могла ничего вспомнить и мучилась смертельной жаждой. Она просыпалась спозаранку в неизвестно чьей квартире, вся помятая, грязная. Приходилось собирать вчерашний маршрут по обрывочным воспоминаниям. Позднее она начинала слать сообщения подружкам, чтобы восстановить картину: «Надеюсь, я не совсем мозги потеряла? Во сколько мы вообще вернулись?» Какие-то ответы приносили чуточку облегчения, другие – такие откровения, которые следовало забыть, пообещав себе: это в последний раз. У Элен было немало таких скелетиков – парни, которые ее отымели, остатки кокаина на ободке унитаза, следы рвоты в волосах, кошмарные воскресенья с головой под одеялом, желание сгореть со стыда, ведь не существует губки, чтобы все это стереть. Особенно ей хотелось понять, кто она – та, другая Элен, которая узурпирует ее место в момент безудержного опьянения. Или это и есть настоящая она?

Тем временем ее начальник уселся с комфортом, скрестив ноги, вытянутая рука на подлокотнике диванчика, бокал на пузе – и с наслаждением наблюдает за извивающимися телами в полуметре от себя. Он снимает пиджак, и во время этого движения обнажается обычно прикрытое место между черным носком и брючиной – полоса бледной кожи. Элен охватывает дрожь. Она ставит бокал на столик. Смотрит на часы: час ночи, уже завтра. От сигаретного дыма щиплет глаза. Басы отдаются аж в висках. Марк склоняется к ней. Она видит его губы, капли пота на лбу, белизну зубов, дающих отпор темноте. Покрутив пальцами в ушах, она дает понять, что ничего не слышит. Тогда он приподнимается и придвигается ближе. Его рука теперь касается ее спины, и она невольно вдыхает его запах – ветивер, за ним что-то более мягкое, почти сладкое. А он говорит ей на ухо:

– Потанцуем?

Секунду она колеблется. Потом говорит с улыбкой:

– Нет. Кажется, я слишком устала.

Его лицо вытягивается. Она вглядывается в него, непроницаемое, немного плоское, в эти неестественно белые зубы. Он поднимается и разглаживает брюки.

– Уверена?

– Да-да.

Тогда он идет на площадку один и начинает танцевать сам по себе, втирая подошвы в пол, подняв руки и закрыв глаза. Его лицо блестит в разноцветном мельтешеньи. Элен делает еще один глоток виски, глядя, как ее шеф извивается с абсолютно серьезным видом, в полном упоении глубокого, одинокого, цельного движения.

Вдруг музыка обрывается, и по довольному рокоту в зале она понимает, что местные наконец дождались любимого момента. Молодняк обменивается улыбками, все готовятся, кое-кто обнимает друг друга за плечи. После вступления певец скандирует свой торжественный речитатив, и его подхватывают пацаны с искренне трагическими лицами:

Ветром сожжена

Эта земля, земля камней.

Песня, которую Элен знает наизусть, как, собственно, и вся страна. В каждой деревне, в каждой дыре, на свадьбах и балах, на «Ностальжи», на Новый год – всегда настает ее время, с этим протяжным началом, цыганщиной в середине, плавным крещендо и внезапным чеканным: та-татата-дам. На ее глазах