Первые грозы - Лана Кузьмина

— Всё из-за тебя, — прошипел он. — К тебе бегает. Всё ты.

— Толя, Толя! — раздалось рядом. Видимо, его жена. — Толя не трогай его! Он несовершеннолетний. Ещё и инвалид. Толя! Тебя за него посадят!

— Я за дочку порву! Понял? — Анин отец отступил.

— Порвёте? Да? — усмехнулся Игорь. — Может, с себя начнёте? Это же вы, вы её убиваете. Каждый день. Своими ссорами, скандалами, пьянками.

— Ах, ты гад! — не выдержал отец.

Игорь отшатнулся и, споткнувшись на ступеньках, упал на колени.

— Толя! — взвыла мать и втащила мужа в квартиру. Хлопнула дверь.

Игорь, пошатываясь, спустился вниз. Опустился на холодный пол.

— Кажется, у меня дежавю, — раздалось рядом.

Он сразу узнал Тамару.

— Снова в холодном подъезде, — продолжала она. — Встаньте, это неполезно для здоровья. Грязно, к тому же.

— Мне не холодно, — ответил Игорь.

— Какой вы упрямый! — Тамара села рядом, так близко, что почти касалась его плеча.

— Прекратите, — сказал он. — Что за детский сад?

— А мне не холодно, — засмеялась Тамара.

Тогда он поднялся, и она следом.

— Всё наладится, — сказала Тамара. — Вот увидите, Игорь.

— Увижу, да! — усмехнулся он. — Если бы я мог, всё было бы иначе.

— Да, иначе. Но к чему об этом думать? Пойдёмте лучше какао пить! Хотите какао, Игорь?

Меньше всего ему сейчас хотелось какао.

— Я лучше пойду, — ответил он. — Меня будут искать.

Тамара вызвалась его проводить:

— Не подумайте, что я считаю вас немощным или беспомощным, просто мне тоже нужно в ту сторону, а в дороге так чудесно разговаривается!

Говорить с ним она хотела об Ане.

— Всё наладится, — говорила Тамара. — Знаю, банальные слова, но всё же. Это так, лёгкая рябь на поверхности моря, ещё не буря.

— Лёгкая? — усмехнулся Игорь. — Что же тогда вы называете бурей?

Тамара задумалась:

— Знаете, мне бы очень не хотелось, чтобы вы её обижали. Для этого и так существует много людей. Жизнь, Игорь, она ведь как прогулка вдоль пропасти. Все люди, которые встречаются нам на пути, делятся на две группы: одни толкают вниз, другие — протягивают руку. Мне бы очень не хотелось, чтобы вы оказались из тех, кто толкает. У Ани, поверьте мне, таких людей хватает.

— Зачем же они это делают? — удивился Игорь. — За что её так ненавидят?

— Дело не в ненависти, — Тамара вздохнула. — Я вам вот что расскажу. В балетной школе у нас была огромная конкуренция, каждая хотела стать первой, и для этого использовались все методы, часто очень жестокие. Я не была оригинальна: битое стекло в пуанты, изорванная одежда, слабительное. Впоследствии я научилась мастерски манипулировать людьми, подставлять, обманывать, заставлять делать то, что мне нужно. Думаете, я ненавидела тех, с кем так обращалась? Ничуть. Я просто о них не думала. Мне хотелось добиваться своего, не только в балете, в жизни в целом. И я крутила людьми, строила козни, плела интриги. Я не была злой, просто бесчувственной. Однажды в моей голове что-то щёлкнуло, словно сработал переключатель. Кажется, что внезапно, но этому, я уверена, предшествовала долгая подсознательная работа. В тот день я увидела, как плачет обиженная мной девушка. Я и раньше видела слёзы, но именно эти стали спусковым крючком. Я вдруг осознала, что людям вокруг меня тоже бывает больно, что они полноценные личности, а не статисты и что я вовсе не центр вселенной.

Понимание это пришло ко мне поздно, почти в двадцать лет. Многие люди осознают это с детства, а некоторые так до самой смерти и остаются равнодушными к чужому горю. Они не злые и не жестокие. Просто глупцы, не осознающие чужой боли.

— Кажется, это называют отсутствием эмпатии, — возразил Игорь.

— Называйте, как хотите. Для меня это недоразвитость, а значит, глупость.

Они дошли до моста, до границы миров, как называла его Аня.

— Обещайте, что не сделаете ей больно, — с несвойственным ей жаром сказала Тамара.

— Я не стану её толкать, — ответил Игорь. — Я её спасу.

Только потом, уже находясь в гимназии, он подумал, что его слова прозвучали слишком пафосно, но чертовски верно. Ему хотелось её спасти.

Глава 59

Лёше не очень хотелось идти к Ане. От её родителей у него всегда портилось настроение, даже если они не делали ничего плохого. Но добрый самаритянин внутри него победил, и Лёша, заполнив фруктами авоську, которую он одолжил у Залесских, поднялся на шестой этаж.

Аня развеселилась, увидев торчащие из авоськи бананы.

— Это ещё что за ёжик! — сказала она.

— Похоже, — согласился Лёша и тоже рассмеялся.

— Больным принято носить фрукты, — добавил он. — Вот я и принёс.

— Не такая уж я и больная, — возразила Аня. — Только голова болит немного и кружится. И вот, ссадины.

Она продемонстрировала разбитые коленки. Потом забралась в кровать, накрылась пледом.

— Я лучше полежу, а то, правда, голова кружится.

Лёша подумал, что Аня сильно изменилась. Стала лучше следить за собой, меньше дёргаться. Даже голос стал не таким истерично-крикливым как раньше. Внешне похорошела. Но разве ей об этом скажешь? Ещё обидится за себя прошлую.

— Что-то ты не приходишь свои пельмени лепить, — спросил Лёша.

— Не пельмени, а гёдзе. Но вообще надоело. К тому же у вас там Марина, а у тебя Яна. Ревновать будет.

— Зачем ревновать? — удивился он. — Мы же с тобой просто друзья.

— А так можно, да? — внезапно зло сказала Аня, и Лёша отшатнулся. — Скажешь, и все поверят? Нет, Лёша, никто не поверит. Потому что никто никому не верит. Все вокруг только всякую пургу несут и сплетни, а что на самом деле, не знают. Бесит всё!

— Тебя Игорь обидел?

— Почему сразу он? Он не может.

— Ну, он такой… — Лёша не мог подобрать подходящего слова. — Странный в общем, весь в себе. Такое чувство, что он один умный, а вокруг дураки. Я себя рядом с ним как-то неуютно чувствую.

— Просто ты его плохо знаешь, — вздохнула Аня и перешла на шёпот. — Мать с отцом его не пускают. Мы только по телефону говорим. Лежать здесь скука смертная. Читать не могу, голова болит. От телефона тоже. Телевизора нет. Спать что ли всё время? Раньше у меня на стене ковёр висел. Повернёшься к нему и узоры рассматриваешь, пальцем водишь. Так сразу спокойно становится. Чего его сняли? Без него плохо спится. Бессонница.

Лёша вспомнил, что у Залесских до сих пор висит ковёр, прямо у кровати Владимира Николаевича. И сервант напротив стоит с посудой. И ведь живут.

— Ты тогда мелкой была, — сказал Лёша. — А сейчас тебе эти узоры через два дня бы надоели.

— Наверное, — Аня отвернулась к стене. —