Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

сестра перепугалась и вернула нам деньги, хотя я сказал, что она может оставить их себе. Но она отказалась. Потом я поехал к священнику. Печально покачав головой, он сказал: «Я ей говорил, что она не должна этого делать, и уверен, она бы не сделала, если бы знала, что вы живы».

Я спросил, что с ней случилось в тюрьме. «То, что всегда случается с красивой черной женщиной в тюрьме», — сказал он устало, с горечью в голосе. Оказывается, ночные охранники в тюрьме мужчины. Женщина-надзирательница дежурит только днем. А ночью всегда бывает двое мужчин. «Каждую ночь они ходили к Сандре, — произнес старый священник, — и по очереди насиловали ее. Женщина может сколько угодно звать на помощь, ночью в тюрьме нет никого, кроме этих двух охранников. А если она утром пожалуется, ей не поверят. Разве слова черной что-нибудь значат? Скажут, что она лжет».

Старый миссионер спросил, давно ли мы были женаты, где жили и так далее. Помолчав, он добавил: «Она умоляла меня помочь. Я пробовал. Начальник тюрьмы высмеял меня и заявил: «Она должна быть польщена, что белые мужчины удостоили ее своего внимания».

Я спросил, могу ли получить тело Сандры и похоронить ее, где захочу. «Да», — ответил он.

Мы пошли в тюрьму. Он принес ключи от морга и помог нам перенести тело Сандры в машину. Старик был удручен. Он посмотрел на Сандру, потом произнес: «Как бы я хотел, чтобы этого не произошло». Он погладил ее по щеке. «Она была таким милым существом, — сказал он. — Я все время думал, как ее спасти, но опоздал…»

Мы уехали. Ян хотел сопровождать меня, но я сказал, что не знаю еще, что буду делать, и, если он мне потребуется, позвоню.

Мне хотелось побыть с Сандрой одному. Я положил ее тело на сиденье рядом с собой так, что ее голова покоилась у меня на коленях. Казалось, она спит. Щеки были холодными, но еще мягкими, как у живой. Я гнал машину по горной дороге, куда глаза глядят. Потом остановился в какой-то горной лощине. Там мне и пришла мысль, где ее похоронить. Я выбрал самое красивое место, которое знал. Я пока не называю его, потому что письмо может попасть не в те руки. Как только увижу кого-нибудь из вас, сразу свожу туда.

Я был с Сандрой очень счастлив и горжусь тем, что она была моей женой.

Пьер».

ГЛАВА XIV

До гибели Сандры мне казалось, я знал, что у родителей на душе. Они страдали, но огромным усилием воли преодолевали свое горе. Теперь я ничего не понимал. Они стали рассеянны и все больше молчали.

Вряд ли в их сердцах бушевала ярость или протест. Насилие было им чуждо. В этом я уверен. Скорее их не оставляло недоумение. Оно терзало, не давая покоя.

Последний вопрос, который мама задала Абелю Тсомо, был: «Ты сможешь предотвратить восстание?» — «Нет, — ответил верховный вождь. — Боже, поддержи нас, когда это начнется!»

Я вспоминал эти слова, когда видел, как люди собираются и что-то обсуждают, несмотря на строгий запрет властей, когда слышал, что соплеменники тайно встречаются с восставшими, прятавшимися в горах, когда присутствовал на пресловутых судах под деревом, где лжесвидетелем обычно выступал Малоло, пропойца с водянистыми глазами, которого в Порт-Элизабете выгнали из армии за пьянство и воровство. Я видел, каким застывшим, угрюмым взглядом провожают его люди, когда он проносится мимо в своей машине, единственной в деревне, не считая машины Булуги и «джипов» охранников.

Мы познали муки истязания и издевательства, мы изведали то, чего до сих пор счастливо избегали, — нищету.

Отец не имел возможности открыть свою мастерскую. Он хотел построить ее ночью, так как днем охранники гоняли нас на принудительные работы. Но староста не давал отцу разрешения.

Между тем мы остались без денег, и мама вынуждена была то с нами, то с другой партией переселенцев ходить на работы, чтобы как-то прокормиться. У нас кончились все запасы, не было ни скота, ни кур, а в сухих зарослях не росли ни фрукты, ни овощи. Мама просила Булугу не облагать нас налогами, пока мы не разведем огород и не купим кур и хоть одну козу, но он не соглашался.

У папы был вклад в банке, однако охранники не пускали его в Бизану. И нам приходилось менять на рис обувь и одежду.

Однажды, когда отец с мешком риса проходил мимо дома старосты, один из охранников остановил его. Указав на бочку, он потребовал, чтобы папа пересыпал в нее половину мешка.

Когда отец стал возражать, охранник заявил, что берет рис в оплату наших налогов. Он отобрал у отца мешок и опорожнил его на три четверти. Отец хотел поговорить с Булугой, сидевшим в кресле за хижиной, но тот от него отвернулся.

Через два дня охранник пришел в нашу хижину и потребовал заплатить налог за станки и мотор, предназначавшиеся для мастерской. Мама сказала, что у нас пока еще нет мастерской: мы не получили разрешения открыть ее. Но охранник ответил:

— Меня это не касается. Вы должны оплатить налог в течение двух дней.

Пришлось снова продать одежду. Отец хотел построить под мастерскую еще одну хижину — о доме мы пока и не думали, — но староста и этого не позволил.

Изо дня в день мы работали на жаре среди выжженных солнцем холмов. Нам трудно было привыкнуть жить в хижине, где повсюду ползали насекомые, не хватало воды, чтобы вымыться, в одежду и волосы набивалась пыль.

Затем наступил день, когда стало не хватать еды. С трудом мама обменяла свои золотые часы на козу, а платье с черными кружевами на шесть кур. Она спрятала живность от Булуги и охранников к соседям, поделившись с ними молоком и яйцами. Через несколько дней охранники разнюхали об этом и отобрали козу и кур.

— Вы хотели нас обмануть, — заявили они.

На этот раз мама обменяла наши с папой часы и продержала козу и кур целый месяц. Потом их украли. Украл сосед, у которого мы их прятали. Он жил очень бедно. У него было девять человек детей мал мала меньше.

В деревне то и дело случались кражи, кровавые драки и изнасилования.

Однажды отца вызвали в Бизану к белому чиновнику. Как оказалось, на нас было заведено целое досье. Чиновник отлично знал, что мы держали в Софиатауне гончарную мастерскую.

Он разговаривал с папой очень доброжелательно,