Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

Потом остановился. «Сердишься?» — спрашивает. «Пока не за что». — «А если я тебя поцелую?» — «Попробуй, — ответила она, — коли не стыдишься ходить царапаным». Сел он на траву и говорит: «Нет, не буду я тебя сегодня целовать. Оставлю на завтра». — «Сыт, что ли?» — «Дура ты, ох и дура, Танька! С самой демобилизации, хочешь знать, люблю тебя…»

Голос Варвары Петровны отодвинул прошлое:

— Родня в городе?

Потребовалось время, чтобы дать померкнуть воспоминаниям. Лишь тогда Татьяна откликнулась:

— Муж.

— Работает?

— Нет.

— В больнице?

— В тюрьме, — сказала и поразилась ответу: как просто вырвалось такое непривычное слово.

— В тюрьме? — переспросила Варвара Петровна. — Это худо, баба. За что посадили?

— Следственный еще. Шофером был.

— А-а-а! Авария, выходит. Понятно.

Татьяна промолчала. Заснеженные поля набегали на машину, расступались, безмолвно терялись позади в стылой поземке. Местами ветер перемел дорогу, перебросил через нее белые бугристые мостики. Варвара Петровна больше ни о чем не спрашивала, шофер все время молчал, и Татьяна опять стала думать о прошлом. Но прошлое тоже оказалось как бы переметено снегом, расплывалось вместе с голой гладью полей, становилось безликим, как степная ширь. Что думать, когда оно прошло и никогда не вернется. Душу травить.

Островком в безмолвном смежном просторе увиделась с бугра Ивановка, отмахиваясь от ветра голыми деревьями, с домами, по пояс тонущими в снегу. Здесь Татьяна бывала много раз. Полгода с лишним пролежала Лена в детском туберкулезном санатории, мать хорошо помнила дорогу к ней.

— Куришь, баба?

— Я? — вздрогнула Татьяна от неожиданности. — Не-ет.

— Молодец. А я курю. Дурная привычка, понимаю, да никак не могу отвязаться. Мужик на фронт ушел, — стала рассказывать, доставая папиросы, — я на завод, на его место. Слесарем. Там и начала эту заразу потягивать. В шутку сначала, потом всерьез.

— Ругался, наверно, он?

— Кто?

— Ну, мужик ваш. Когда вернулся.

Варвара зажгла спичку, прикурила, выдохнула на ветровое стекло дым и, словно не желая говорить правду, сухо ответила:

— Нет. Не ругался.

— А мой бы не стерпел.

— Твой? — снова к ветровому стеклу поплыл дым, закружился. — Может, твой бы и ругался… Твой живой, а моего немцы убили.

Машина подпрыгнула на выбоине дороги, охнула, жалуясь на боль. Толчок качнул Татьяну на шофера, она увидела на баранке его руку, большую, темную, так похожую на руку Григория. Медленно повела глазами по руке, к плечу в полушубке, украдкой, как на что-то запретное, взглянула на лицо шофера, первый раз за дорогу. И успокоенно вздохнула: другой. Правда, похожий на Григория ростом, загаром лица, молчаливостью, силой, но другой.

Снова безразлично тянулась дорога, как чужая жизнь, однообразная от начала до конца, с подъемами и спусками, со снежными переметами, утомительная, интересная лишь загадочностью своего конца.

Показался город: несколько заводских труб, справа и слева, посиневших от холода, прикрытых рваными дымными шалями. Нагромождение улиц, домов.

— Куда тебе, баба?

— Хоть куда, — ответила Татьяна. — Теперь я уже доберусь.

— Чего добираться, подвезем.

— Зачем же! У вас дела, а я…

— Давай, Вася, к тюрьме, — приказала Варвара.

— Нет, мне сперва к прокурору.

— Так и говори. На площадь, Вася. Свернешь по Садовой улице. У обувного магазина остановишься. Там квартал до прокуратуры.

Татьяна полезла в карман, достала деньги.

— Ты что? — хмуро сказала Варвара. — Убери. Убери, говорю. Пригодятся. — И добродушнее: — Спать-то есть где? Может, запоздаешь или на завтра останешься. Запиши адрес.

Татьяна ответила, что в городе покойной Гришиной матери сестра живет, домик свой. Примет без разговора.

— Смотри сама, — кивнула Варвара.

Когда машина остановилась у магазина обуви, она крепко пожала руку:

— Ни пуха тебе, баба, ни пера. Только не теряйся. В мире, как в море, утонуть недолго. Держись. Звать-то как тебя?

— Татьяна.

— Ничего, Танюха, не вешай нос. Обойдется.

Протянул руку шофер, оставив на ее ладони мазутистый след пальцев.

Глава вторая

1

В конце марта наступила оттепель. Талые ветры будоражили сонные еще сады, путались в камышовых крышах каменцев. Снег таял на глазах, покрываясь серой окалиной выступающей пыли. Степные балки взбухали от вешних вод. Проталины теплились паром.

Весна принесла долгожданную новость: Кирилл Валуев согласился отдать третье поле под кукурузу. Два года добивалась Татьяна решения, уговаривала членов правления, — да где там, — чтобы они пошли против Валуева. Знатный бригадир, к тому же близкий дружок председателя — такой часто живет по принципу: куда хочу, туда и поворочу. Двести гектаров лучшей поливной земли держал он под травами. Теперь травопольщикам крышка пришла. Пятьдесят гектаров передавалось звену Высотиной, остальные шли под зерновые.

Все это махом выложила Татьяне Мария Звягинцева. И предложила:

— Давай съездим на поле?

Теплая светлая радость колыхнулась в сердце: сев скоро!.. Но радость тут же померкла. Будь дома Григорий — все было бы по-другому. Как раньше: просто и привычно. Собрал бы председатель бригадиров и звеньевых, сказал: «Наступает исторический момент в разрезе полеводства…» Или не так. Но о том же.

И другое пришло, вроде бы само собой. То, что случилось во время поездки в город. Не взял ее тогда Афанасий Петрович, укатил. Сказал, в район едет. Добралась с попутной машиной Татьяна до города, разыскала прокуратуру, глядь, а председатель там. Стоит в приемной к прокурору, с каким-то лысым разговаривает. Спиной к Татьяне. Потом обернулся и сделал вид, что не заметил ее. А ведь узнал! Непонятное в этом что-то.

— Так ты и не повидала тогда Григория? — спросила Мария, видя задумчивость Татьяны.

— Нет. Зря съездила. К подследственным нельзя, сказали.

— Теперь уже недолго ждать. Будет суд, все решится.

— Все решится, — повторила Татьяна. — Скорей бы.

— Как же наш Афанасий Петрович без своего дружка обходится, — проговорила Мария.

— Без которого?

— Да про Кузю я, про завхоза. Ни одной субботы не разлучались. Председатель, Кузьма да Кирилл Валуев — троица колхозная. В рамочку вставить и вывесить.

— Пусть себе гуляют.

Татьяна и прежде не любила судачить о людях. Теперь ей совсем было безразлично, как живет председатель без дружка. Дай бог в своих делах разобраться.

Вечером прибежала уборщица правления.

— Афанасий Петрович тебя требует, Танюшка! Сказал, рысью к нему. Весь в бумагах, никого не подпускает.

Председатель сидел один. На столе кучами лежали папки. Некоторые из них были открыты, в других виднелись закладки — обрывки газет. Против обычного, он поднялся, вышел из-за стола, сел на стул, потер затылок. Чувствовалось, что разговор не простой и Афанасий Петрович не знает, как к нему приступить.

— Что там на полях? — начал он, глядя в сторону.

— Снег тает, — настороженно ответила Татьяна, чуя, что речь о полях как бы присказка, а главная сказка пойдет о другом.

— Тает, — согласился Афанасий Петрович. — К