Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Что дома? Все как есть.

— Примерно сказать, в полном соответствии.

— В полном.

— Планомерное течение жизни, ежели сугубо выразиться.

Он опять потер затылок, потрогал ремень на гимнастерке. Татьяна не выдержала:

— Зачем позвали-то?

Афанасий Петрович уловил нервозность в ее голосе, попытался пошутить:

— Не на свидание ли торопишься? Без мужика дважды два сойти с семейной параллели. Бытие, как говорится…

— Господи! — перебила его Татьяна. — Как вы умеете душу выматывать, Афанасий Петрович. Где только научились такой непонятности!

Он взглянул на нее, кивнул, словно и соглашаясь с ней или думая, что иного ничего другого не ожидал от нее. Но заговорил прямо:

— Следствие закончено, товарищ Высотина. Послезавтра состоится народный суд. Формально я обязан поставить тебя в известность. От волнений воздержись, заявляю авторитетно. Дело покажет, куда приведут факты. По теории, все окончится доскональным решением.

Афанасий Петрович еще произнес несколько замысловатых фраз, напоминающих следы танцоров-конькобежцев на ледяном поле. Уловилось одно, что он возьмет Татьяну с собою. В город они выедут завтра.

Вечером она не находила себе места. Вдруг становилось радостно, и Татьяна бросалась к зеркалу, оправляла кофту, словно вот-вот должен войти Григорий и ей будет неудобно встретить его неприбранной. Ведь они так долго не виделись, месяц и двадцать один день! Но радость меркла. Лицо в зеркале казалось странно чужим, Татьяна отходила в сторону, садилась на табуретку. Появлялась тяжесть. Она давила, сгибала, и руки безвольно опускались.

2

Дом Дарьи Ивановны, тетки Григория по матери, похоже, строился специально с расчетом на человеческий покой. Невысокий, на две комнаты, за десять лет со времени постройки дом еще больше присел, теснее сросся с землей. На улицу глядело единственное окно из зала, и если закрыть его, то в остальные окна виден был двор. Тоже не большой, но вполне достаточный, чтобы кусок земли занять под цветы, а на остальной площади разбить огородик — десяток грядок с огурцами, помидорами, луком. Огороженный забором в рост человека, двор выглядел уютно, как бы напоминая маленькую крепость в разливе города. Свои колодец, пять своих яблонь в конце двора ровной шеренгой вдоль забора. Свой бог в зале, на почерневшей от времени доске, молчаливо приютившийся в углу под потолком. Калитка с железным засовом. Из живности — кошка, тигристой раскраски. И тишина. Переступая порог калитки, Татьяна постоянно как бы осязала эту устоявшуюся специфическую тишину, не нарочитую, а порожденную самим укладом жизни. Тишину создал еще муж Дарьи Ивановны, спокойный, рассудительный человек, всю жизнь проработавший машинистом на паровозе. По наследству покой и тишину поддерживал сын, напоминавший характером отца. Теперь их хранила сама Дарья Ивановна: муж умер, сын ушел в армию, она осталась единой и полноправной хозяйкой. Даже быстрый рост города оказался не в силах изменить что-либо на этой окраине. Новые кварталы многоэтажных домов нашли себе место на бывшем пустыре, несколько фабрик и крупный текстильный комбинат расположились за железной дорогой. И улица была названа Заводской вроде по ошибке.

Дарья Ивановна болела. Рослая, дебелая, лежала она на кровати, наблюдая через дверь за каждым движением Татьяны.

— Муку возьми из большой банки. Заведи половину на половину: два стакана молока, два воды.

— Не много ли будет, тетка Дарья?

— Сам не съест, других угостит. Тюрьма не курорт какой… Соль в горшке, помельче там, скорее разойдется. К какому часу тебе идти?

— В десять уже там быть. Может, первым судить станут.

— На рассвете испечешь, успеешь. Зря ты Ленку не привезла, пусть бы у меня побыла.

— Дорога-то какая… не рядом. И машина председателева.

— Не просидела бы до дыр машину… Поменьше ложи соли, разойдется — попробуешь. Как придешь в суд, сразу и отдавай передачу. Чтобы успел поесть свеженького.

Татьяна кивнула.

— Не ко времени я свалилась, пошла бы с тобой. Коль сразу отпустят, так не вздумайте тут же домой. Сперва ко мне приведи Гришу. Не забудь. А то осержусь навеки. Так и скажи: тетка Дарья приказала зайти. Без разговоров. Слышишь меня?

— Слышу.

— Подай-ка карты, кину еще разок.

Татьяна взяла со стола потертую, засаленную колоду карт. Неужели они могут что-то предсказать наперед? Кое-кто из баб говорил ей раньше про ворожеек: одной, будто, правду сказали, другую обманули. Она подала карты. Остановилась около кровати. Дарья Ивановна поднялась, села, не вынимая ног из-под байкового одеяла. Без кофты, в белой рубашке, со слишком большим выкатом спереди, с редкими седыми волосами, захваченными двумя жиденькими косицами на затылке, она и впрямь была похожа на ворожку. Карты слипались, пальцы у Дарьи Ивановны гнулись плохо, и ждать пришлось долго, пока она разложила их, собрала по паре, снова разложила и сказала:

— В казенном доме его голова, перед начальником. А дальше не пойму, вроде, больная постель предстоит, вроде, свидание с какой-то трефовой дамой… Ни с кем он у тебя не… может, завел какую, а? Валет вот мельтешит под ногами, что пес непривязанный. А король казенный ушел, сатана, оставил его душу. Пусть уходит, туда ему и дорога. Девятку-то откуда принесло?

— Она у тебя из рук выпала, тетка Дарья.

— Из рук?.. А к месту выпала, к месту. Вот с нею и пиковая девятка уйдет, весь казенный разговор. Если бы не семерка…

— Что она обозначает?

— Черт ее знает! — Посидела молча, вздохнула, собрала карты, сунула под подушку.

Татьяна ждала. Дарья Ивановна легла, натянула одеяло до подбородка, сказала, словно сама себе:

— Невинного не осудят, ворожить нечего. А если вина есть…

Татьяна вышла в кухню. Подумала: зря не взяла с собою Лену. Можно бы вдвоем пойти к отцу. И тут же решила: хорошо, что не взяла, зачем девочку по судам таскать.

— Маслица в тесто подлей, ложки четыре. Постного, — сказала Дарья Ивановна. — В столе внизу, в стеклянной банке.

Банка оказалась пустой.

— Куда же я его все вышпаркала, — проговорила Дарья Ивановна. — Раз нет, стало быть, нет. Тесто постоит, сбегай, купи. Магазин на углу, около поворота к железной дороге. Открыт еще, сбегай-ка. Сахару прихвати килограммчик, больше не надо. Уедешь, опять одна чаевничать буду.

Вечерело. Землю и небо в конце улицы разрезала алая полоса заката. Незнакомая женщина на тротуаре остановилась, пристально оглядела Татьяну. Запомнилось, была она в платке, повязанном узлом под подбородком, как носят старухи. А лицо молодое, красивое. Несколько малышей безуспешно пытались покататься на санках по узенькой кромке серого снега вдоль дороги. Полозья санок тонули в снежной каше, задевали о гравий, не двигались с места.

Выходя из магазина, Татьяна приостановилась у входа. По улице неслась легковая машина, вздымая по сторонам фонтаны грязной воды.