Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

За окном мельтешат родные пейзажи, дорога петляет меж гор, взбирается на них, и с этих вершин открываются воздушные виды на сине-зеленые ярусы уральских хребтов со скалистыми кряжами. На низинах – обширные поляны-покосы, в последнее время густо зарастающие мелким сосняком, березой и осиной.

Углубившись в мысли об отце, Назир не обращал внимания на красивые виды, мимо которых раньше не мог проехать равнодушно. Проплыли мимо голубеющие вдали вершины Бешатак, места, где что-либо происходило, – ломалась машина, видели вдали танцующих журавлей или тихой осенью чуть не раздавили колесами тучных, глотающих придорожную гальку глухарей. Руля невнимательно, по привычке, почти на автомате, Назир наехал на крупный булыжник, который отскочил от переднего колеса и со скрежетом, «больно» протарабанил по днищу машины. Только это вернуло Назира к действительности, вырвало из невеселых раздумий.

Сколько здесь езжено… В юности приближение к родине будоражило кровь, волновало, как поход на первое свидание. А ехали по узкоколейке на смешном поезде почти десять часов. Вагоны всегда были переполнены, и казалось, что поезд нарочно нудно и долго стоит на полустанках, лениво взбирается на пригорки и уж совсем издевательски, тихо, осторожно, с опаской огибает крутые повороты. После долгой разлуки хотелось быстрее попасть в родной дом, к родителям. И молодость есть молодость – они стойко переносили все тяготы этих дорог, когда приходилось с маленькими детьми, с чемоданами, с сумками, набитыми одеждой на все лето, подарками и гостинцами, добираться до родителей со множеством пересадок.

Тогда казалось, так будет всегда. Что всегда в одно и то же время, каждый день этот поезд будут встречать сельчане. Рабочие вечно визжащего пилами тарного цеха в своих серых рабочих одеждах обступят перрон, и среди них его одноклассники успеют приветственно прокричать: «Надолго приехал? Приходи завтра в клуб!» Но теперь все изменилось. Давно не ходит этот поезд, и приезжающих на своих машинах никто уже не встречает.

Вот и последний поворот перед крутым и каменистым спуском к поселку. В проеме дорожной просеки между высокими соснами сначала покажется сине-голубой волнообразный хребет родного Зильмердака, затем крыши домов, еще один поворот – и весь поселок как на ладони. Блестит, отражая осеннее небо, заводской пруд, и сам бывший завод красной кирпичной громадиной высится среди деревянных домов. И вот на пригорке виднеется их дом с красной крышей. Машина выезжает на открытое пространство склона Авзянской горы, и здесь ее уже видно из дома. Когда ожидали приезда гостей, домашние, особенно детишки, сидя на скамейке, не сводили глаз с этого участка дороги, и, как только появлялась машина знакомого цвета, дети бежали в дом с радостными криками: «Едут, еду-у-ут!»

К приезду Назира все, кто был дома, в огороде копали картошку, а отец, узнав, что он вот-вот приедет, встал, оделся, вышел во двор. Увидев, что в середине двора стоит мотоцикл с коляской и что он помешает машине, – откуда только взялись силы? – оттолкал его в глубь двора, освободив место. Потом сидел на скамейке и, как только из-за поворота появилась машина Назира, бросился открывать тяжелые ворота. Назир въехал во двор, вышел из машины, обнял отца. Отец, уже запыхавшийся, уставший сидеть ждать, обессиленный, тут же пошел в дом и лег.

Неделю Назир провел дома. И о чем жалел – как обычно, пока человек жив, всегда есть надежда, что все обойдется, да и не хочется думать о плохом. Не хочется, чтобы умирающий понимал, что они знают о его скорой кончине и потому врут себе и ему, пытаются его подбодрить, обнадежить и не говорят о том, что будет после. Да и сам отец мечтал – получит гонорар за последнюю книгу и поедет лечиться в санаторий. Они говорили о будничных вещах, не затрагивая тему жизни и смерти. Назир, как всегда, по просьбе мамы возился во дворе, ремонтируя то одно, то другое.

Единственное, что он тогда правильно сделал, – это то, что прочитал отцу набросок своего рассказа. Еще со школьной скамьи, вдохновленный похвалами Елены Федоровны, Тамары Ивановны, своих учителей русского языка и литературы, – они всегда вслух, всему классу читали его сочинения, – он писал какие-то зарисовки, этюды о своем текущем настроении. Теперь написал небольшой рассказ и прочитал отцу. Отец похвалил его, сделал несколько замечаний, подсказал, как завершить, и дал советы, которым Назир следовал до сих пор.

Потом он собрался уезжать, зашел в комнату к отцу попрощаться, присел, обнял. Отец порывисто прижал Назира к груди и, не говоря ни слова, разрыдался. Неудержимо заплакал и Назир…

Через две недели, уже всей семьей, они приехали на похороны.

4

Забире в мае исполнилось восемьдесят лет. В этот же год Назир с Наргизой решили перебраться в Башкирию: он обещал сестрам, что мама не останется одна, да и в старости она должна жить с младшим сыном. На юбилей Забиры приехали все. За праздничным столом, полным снеди, где основным блюдом был бешбармак, сидели Неля – к сожалению, без Сержигита, он не смог приехать из-за работы, – Ания с мужем из Курганской области и все остальные местные. Во главе стола сидели мама, Мурат с молодой женой и Углан. Далее Гульнара, Бибижамал с мужьями, Дулат с женой и Назир с Наргизой. В детской отдельно возились дети и внуки всех семей.

К этому времени все дети Забиры жили в своих домах, со своими детьми. Все недомолвки, обиды остались в прошлом, и все просто радовались возможности быть вместе, что мама опять собрала всех детей за одним столом. Вспоминали смешные случаи, подначивали друг друга, от души смеялись, пели любимые песни семьи. По просьбе старших мама спела посвященную ей песню, сочиненную отцом. После этого все стали вспоминать историю рода, задавать маме уточняющие вопросы. И вот что она вспомнила:

– Когда отца Бикбая в тысяча девятьсот тридцать седьмом в очередной раз забрали для разбирательств, его жена – ваша бабушка – сильно сдала, переживала, что уже больше его не увидит, и потому сильно горевала. Ведь тогда многих так забирали, и с концами. Но через полгода к ней прибежали с суюнче[29]: мол, Есмагамбет домой идет. Она резко вскочила, выбежала во двор, но тут же упала – видимо, не выдержало исстрадавшееся сердце. В беспамятстве она все время просила воды, но говорила она не «су», как все казахи, а как-то мягко и непонятно – «һыу»…

– Так, подождите, – Назир не выдержал и вмешался в ее монолог, – если она говорила при смерти «һыу», значит, она была никакая не татарка, а