Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

мучает меня…» Это мой запах его преследовал! Хотя нет, пожалуй, лучше «Ночное». Да, начни с «Ночного». Это тоже мне, Наташа! Ну пожалуйста, Санечка, милый! Ты разве не знаешь, умирающим нельзя отказывать, их желания – закон, это всем известно…

Саня с трудом проглотил стоявший в горле ком, отхлебнул кофе, чтобы привести себя в норму, и стал читать поначалу слегка дрожащим, а потом всё более твердеющим голосом:

Как кошка большая, бесшумная грустьСтупает в закате дня.Тихо, как грусть, я к тебе прокрадусь,Никто не заметит меня.Никто не узнает, никто не поймёт,Не скажет, не вспомнит никто,О том, что в прихожей всю ночь напролётВисело моё пальто…

Спустя пару часов Саня вышел на лестницу. Эта удивительная женщина, у которой он постоянно учился чему-то, в очередной раз потрясла его, полностью перевернула ему душу.

Он спустился на два пролёта вниз, к выходящему в далёкий потемневший двор пыльному окошку, и здесь уже дал себе волю, зайдясь в отчаянных, безутешных рыданиях.

Глава сорок седьмая

Банкир

Тигра гладить против шерстиТак же глупо, как по шерсти.Так что если гладить,То, конечно, лучше против шерсти.И. Губерман

Гордин ехал на встречу к Ряжскому в крайне приподнятом настроении, всё ещё под впечатлением от разговора в монтажной.

Оба – и Стрельцов, и Федорин – в один голос заверили его, что история с Куртизанкой более чем получилась. Он видел, что они были совершенно искренни, у него отлегло от сердца, поскольку ему казалось, что на съёмках он малость перебрал с сантиментами, и он боялся, во что это всё выльется при монтаже.

Грань, отделяющая искусство от безвкусицы, порой была очень хрупкой, уж ему-то это было известно хорошо. Стоило чуть-чуть пережать, переборщить, и все долгие усилия шли насмарку.

Но вроде бы на этот раз ему удалось пройти по самому краешку и не споткнуться.

Уже подъезжая к зданию банка, он вдруг сообразил, что совсем не продумал предстоящий разговор. Опыт его общения с сильными мира сего был явно отрицательным, он не понимал этих людей, и хотя разглядывал их с любопытством, но это скорей было любопытство посетителя зоопарка.

Разумеется, Ряжский был случаем особым, он не шёл к нему в качестве просителя…

Хотя стоп, а в каком, собственно, качестве он к нему идёт?

В качестве оскорблённого отца, в каком же ещё…

То есть такая классическая сцена из «Станционного смотрителя». Да тот прямо по классике и пошлёт его подальше, к тому же ещё и поиздевается над ним всласть, с него станется. Эти новые русские ведь тоже, как и те, прежние, считают, что за деньги могут купить всё что угодно.

Интересно было бы, кстати, узнать, откуда у него такие деньги. Понятно, что честным путём миллионов не заработаешь…

Нет, он приструнит этого негодяя. Всё равно дипломат из него никакой. Он выскажет ему в лицо всё, что он думает о нём и о таких, как он!..

Одну минуточку, но разве это поможет девочке?

Нет, скандалить нельзя ни в коем случае. Надо попытаться всё-таки найти общий язык с этим подонком, понять, чем он дышит. И договориться с ним о том, чтобы в любом случае Настя ничего бы не узнала об этой встрече.

Но, как бы то ни было, этот толстосум должен видеть, что он его ничуть не боится. Это единственный способ чего-то добиться от подобных людей.

Павел Ряжский принял его в кабинете, против ожидания поразившим Гордина отменным вкусом, с которым был выполнен весь дизайн. Удобная и элегантная мебель была сделана с кажущейся простотой, хотя было очевидно, что на простоту эту пришлось затратить немало выдумки и сил. Замечательно дополняли интерьер умело развешанные по стенам картины Шемякина из его знаменитой карнавальной петербургской серии, судя по всему подлинники.

Сам Ряжский при ближайшем рассмотрении тоже оказался далёким от того стереотипа нового русского, к которому Гордин привык за последние годы. Во-первых, он был неприлично молод. Во-вторых, у него оказалось умное лицо с тонкими чертами и выразительными тёмными глазами. Немудрено было, что он легко вскружил голову Насте.

– Вы позволите, я буду говорить откровенно? – начал Гордин, решивший во что бы то ни стало не выпускать инициативу из рук.

– Конечно, – улыбнулся банкир. – Я вас слушаю.

До чего же он молодой и наглый!

Такого ничем не проймёшь, что ему сломанная судьба какой-то юной девушки!.. Небось не первая и не последняя.

Вот уж вляпалась, бедная.

А ведь она лишь начала жить, только-только стало всё складываться, у неё уже две работы на международную студенческую выставку отобрали, и вот те на, попался этот красавчик в недобрый час.

Что же это за напасть такая…

– Вы знаете, что Настя беременна? – напрямик спросил Гордин, предполагая изрядно припугнуть банкира этой лобовой атакой.

Но тут же сам испугался. Такой реакции, которая последовала в ответ на этот вопрос, от известного крупного финансиста он никак не мог ожидать.

Павел Ряжский побледнел до предела, улыбка, всё ещё игравшая у него на губах, застыла, превратившись в жалкую гримасу.

В комнате вдруг стало очень тихо, было слышно, как где-то тикают часы.

– Я это подозревал, – наконец негромко сказал Ряжский. – Я видел, что она что-то скрывает. Я уже в прошлый раз думал непременно выяснить, в чём дело, но она была такая нервная, что я решил отложить разговор. Бедная девочка…

Гордин поражённо уставился на него. Именно так выразился про себя он сам, когда узнал от Насти про случившееся.

– Что вы думаете делать? – спросил он.

Банкир ответил далеко не сразу:

– Постарайтесь понять меня, Виктор Борисович! Я знаю, что это очень трудно и тяжело для отца, пусть даже и не родного (Настя мне рассказывала, не удивляйтесь!), но это не играет никакой роли, я знаю, что вы относитесь к ней как к своей родной дочери и она вас очень любит. Собственно, я не об этом. Я хотел сказать, что понимаю, что вы обо мне думаете, но всё-таки попытайтесь сейчас меня не просто выслушать, но и услышать. Вы ведь тоже мужчина, поэтому должны понять. Я люблю Настю, я очень люблю её. Я знаю, что мне, возможно, не следовало с ней встречаться и заходить так далеко, но я ничего не мог с собой поделать. Я впервые встретил человека, с которым мне было так хорошо и естественно. Меня потянуло к ней просто невероятно. Я ведь всегда делал только то, что нужно, всячески зажимал себя в тиски…

Гордину неожиданно стало жалко этого совсем ещё молодого мужчину с печальным взглядом. Он-то прекрасно знал, что такое, когда тянет невероятно.

И кого можно в этом винить, спрашивается?..

– Я не знаю, как это случилось… – продолжал тем временем Павел, – я старался быть очень осторожным, всячески берёг её. Я очень виноват перед ней, перед вами. Я не думал… Вы, наверное, знаете, что