Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

– Значит, мы договорились, Виктор Борисович? – спросил Ряжский, который, казалось, читал его мысли. – Насте пока ни слова об этом разговоре, хорошо?

Виктор кивнул.

– И разумеется, всё, что я рассказал вам о своей жене, я бы хотел, чтобы также осталось между нами. Об этом практически никто не знает, и очень бы не хотелось, чтоб узнали.

– Об этом даже не беспокойтесь, – снова кивнул Гордин.

– Спасибо. Извините меня за весь этот монолог, за то, что я, может быть, не очень стройно выражаюсь, несдержан, но поймите меня правильно, я же только узнал от вас… Я ведь тоже живой человек.

Голос у Павла дрогнул.

Виктор понял, что пора уходить. Говорить, собственно, больше было не о чем, всё уже сказано. Он начал подниматься.

– В любом случае, как бы ни сложилось, я рад, что мы с вами познакомились, – сказал он. – Я вам позвоню через пару дней.

– Я тоже искренно рад, – ответил Павел Ряжский, пожимая ему руку. – Я вас именно таким и представлял.

– А я нет, – улыбнулся Виктор. – Но мне приятно, что я ошибся. Павел шутливо поклонился, и Гордин направился к двери.

– Простите, Виктор Борисович, – вдруг остановил его банкир. – Я совсем забыл. Я что-то слышал, что у вас там проблемы с финансированием картины. Может, я бы попытался как-то помочь их разрешить?

– Благодарю вас, но всё уже давно благополучно разрешилось, – ответил он, испытывая невероятное облегчение от этого своего ответа.

Было бы совсем скверно использовать эту ситуацию для налаживания дел с фильмом. А Гордин был совсем не уверен, что он бы удержался от этого, если бы по прежнему находился в том отчаянном положении, в котором он пребывал пару недель тому назад.

– Ну и славно, – снова улыбнулся Ряжский.

А улыбка у него всё-таки грустная.

Виктор вышел из кабинета и плотно закрыл за собой дверь.

Глава сорок восьмая

Бессонница

Гордину не спалось.

Казалось бы, умирал, падал с ног, засыпал на ходу, лишь бы до кровати добраться, а как наконец лёг, так сна ни в одном глазу. Второй час он изнурительно ворочался с боку на бок, в который раз вынужденно прокручивая в памяти самые яркие события этого длинного дня в надежде, что вот-вот они поблекнут, затушуются, заволокутся чем-то мягким и тёплым, приносящим покой и облегчение…

Ан нет, не тут-то было, сон всё не шёл.

Потеряв в конечном счёте всякую надежду заснуть, он включил настольную лампу и взял в руки книжку – роман «Охота на овец» ставшего ныне очень модным в России японца Харуки Мураками.

Но и почитать, однако, тоже не получилось.

Тут же проснулась Люба и стала полусонно сетовать на то, какой он всё-таки бессовестный, что не даёт ей спать, и почему бы вообще ему не пойти читать куда-нибудь в другое место, и как рано ей надо завтра вставать, и тому подобное.

Идти читать в другое место Гордину совершенно не хотелось, и он раздражённо выключил свет. Люба ещё немножко поворчала, но вскоре утихомирилась и затихла.

А он по-прежнему так и лежал с ней рядом, уставившись в тоскливую темноту и чувствуя себя усталым и одиноким. В голове всё отчётливей возникали и проносились отдельные оборванные сцены, постепенно выстраивавшиеся во что-то более-менее связное.

Этим более-менее оказался поразивший его разговор с Павлом Ряжским, как на экране монитора, вновь прокручивающийся перед его глазами.

– Я знаю, что она мечтала бы поехать учиться в Рим, – всё так же печально повторил ему Ряжский. – Я обо всём договорился, она сможет поехать на год, на два, на сколько захочет. Я готов обеспечить всё её будущее, поймите меня правильно. Единственное, зная Олесю и её независимый характер, я ужасно боюсь, что она от всего откажется, и в этом смысле я бы очень просил вас помочь мне, Виктор Борисович…

Как Олесю, недоумевал Гордин, он, наверное, оговорился… При чём здесь Олеся? Речь ведь шла о Насте…

Он хотел было прервать и поправить банкира, но тот не дал ему такой возможности.

– Я на вас очень рассчитываю, – быстро и душевно произнёс Павел, глядя прямо в глаза Гордину. – Она вас безмерно уважает и послушает, правда, Олеся?

– Ещё бы! – насмешливо раздался за спиной у Виктора знакомый голос с характерным лёгким грассированием.

– Как же его не слушать, когда он такой знаменитый режиссёр! – Теперь в голосе звучала уже откровенная издёвка. – Все его обязаны слушать.

Он оглянулся и, присмотревшись, обнаружил в углу банкирского кабинета как раз Олесю, торжественно причёсаную и одетую в ту самую длинную юбку с неровными краями, в которой она ходила с ним на концерт Плисецкой.

– А ты как сюда попала? – удивился он. – Сюда ведь пускают только по спецпропускам из паспортного бюро. А у тебя нет московской прописки…

– Зато у меня охранник знакомый, – как-то нехорошо ухмыльнулась Олеся. – Это, конечно, хуже, чем возлюбленный, но намного лучше чем прописка. Он меня и провёл.

– Какой ещё охранник? – окончательно поразился Виктор.

– Это я, Вить, – весело заявил Игорь Стрельцов, появляясь из другого угла огромного кабинета. – Я тут, пока нету съёмок, подрабатываю понемножку. Тем более платит Павел нормально, не скупится, счёт мне открыл. Я тут, знаешь, на все руки – и охранник, и телохранитель, ну и Олесю, само собой, развлекаю, когда время есть. Днём – в музее, вечером – в театре, а ночью – в постели. Я надеюсь, ты не возражаешь? Я ведь только ради тебя с ней сплю.

При этих словах оператор как-то бесцеремонно, даже нахально подмигнул ему.

Виктор хотел было сказать, что он именно что возражает, что всё это следует немедленно прекратить, но опять не успел.

– Ну, вот и славно, – тут же заключил Ряжский. – Трам-там-там. Значит, договорились?

И протянул ему руку.

Гордину ничего не оставалось, как эту руку пожать.

Однако в самый момент пожимания он вдруг почувствовал дикую боль, как будто в ладонь его вонзились тысячи острых иголок. Он даже зажмурился от этой невероятной боли, потом резко отдёрнул разом онемевшую руку и снова открыл глаза.

Ни Ряжского, ни Олеси, ни тем паче коварного Стрельцова рядом не оказалось. Он снова лежал в своей постели, рядом, спиной к нему, мирно спала Люба.

По прежнему покалывало в руке, которую он, видимо, сам же неловко и придавил. Серый рассвет медленно сочился сквозь щель в портьере и расползался по комнате.

Звуки вокруг него внезапно увеличились до предела, накрывая его несчастные уши всеми своими децибелами.

ТИК-ТАК! ТАК! ТАК! ТАК! – оглушительно нарастало отвратительное тиканье часов.

БАМ! БАМ! БАМ! – мерным колокольным звоном отзывалась у него в голове капавшая из плохо закрученного на кухне крана вода.

ТРАХ! КРАХ! – остро потрескивало у него в мозгу от неясных, раздражающих телодвижений Вовы внутри закрытой одеялом