Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

Галю-Галину беременной, о чём якобы она, заливаясь слезами, сообщила ему сегодня утром по телефону. Теперь он вынужден был спасать её от возможного покушения на самоубийство и поэтому вряд ли мог попасть домой до утра.

Легковерный Игорь, привыкший верить на слово всему, что говорил ему Гордин, и на этот раз сочувственно принял всё за чистую монету, отнёсся к его просьбе с плохо скрытым восторгом, продемонстрировал полнейшую с ним солидарность. Чувствовалось, что он приятно поражён неожиданной гординской любвеобильностью. Было очевидно, что эта новая ситуация с появлением на сцене беременной и по уши влюблённой в Гордина несчастной юной Галины окончательно развязывает ему руки.

Такси с Олесей и Игорем остановилось около дома Стрельцова в десять минут второго.

– Ты уверена, что не хочешь, чтобы я тебя проводил? – ещё раз спросил Игорь перед тем, как выйти из машины.

– Абсолютно, – нежно улыбнулась ему Олеся. – Нечего зря деньги тратить. Ещё пригодятся.

– Ну, хорошо. Я тебе позвоню минут через двадцать.

– Позвони через сорок. Дай мне хотя бы в дом зайти и переодеться.

– Договорились, через сорок. Возьми деньги, расплатишься. Вы смотрите, довезите мне её в целости и сохранности, – обратился Игорь к таксисту.

– Не волнуйтесь, всё, значит, будет нормально, – браво отозвался моложавый шофёр.

Стрельцов поцеловал умело подставленную щёчку, захлопнул дверцу такси и, отступив на пару шагов, помахал отъезжающей Олесе.

Олеся же, убедившись, что он скрылся в подъезде, быстро вытащила мобильник и набрала номер.

– Я еду, – сказала она. – Что-что? Хорошо.

И спрятала телефон обратно в сумочку.

– Так куда, значит, едем? – поинтересовался таксист, покосившись на неё в зеркальце заднего вида.

– А мы, значит, почти приехали, – спокойно ответила Олеся. – Сейчас повернёте налево, увидите там с правой стороны машина пару раз мигнёт фарами. Около неё и остановитесь.

– Ну ты даёшь, мать! – восхитился шофёр. – Это, значит, был муж, а тот любовник, так что ли?

– А может, наоборот, – рассмеялась Олеся. – Вам-то что за дело?

– Да не, мне-то оно, конечно, по барабану. Я, значит, просто такого ещё не видел… Вон он мигает, твой-то…

Как только Олеся села к нему в машину, Гордин почувствовал, что все его благие намерения, касающиеся их расставания, начисто улетучились.

Напротив, он вдруг понял, что наконец-то безумие последних дней рассеивается и всё опять встаёт на свои места. Он не хотел разбираться, в чём тут была загвоздка – в том ли, что он безумно ревновал её, или же он и в самом деле страшно соскучился за это прошедшее без неё время. Так или иначе он был несказанно рад снова видеть её, такую свежую, хорошенькую, замечательно пахнущую.

Они наконец сидели рядом, наедине, он опять вдыхал её знакомый аромат и понимал, что никакому Стрельцову никогда добровольно не уступит этой удивительной, ни с чем не сравнимой радости – обладать ею.

Не в силах говорить что-либо, он обнял её, притянул к себе и поцеловал долгим, сводящим с ума поцелуем.

– Ты меня чуть не задушил! – пожаловалась Олеся, освободившись. – И вообще, разве мы об этом договаривались? Мы же с тобой прощаться собирались!

Она говорила вроде бы недовольно, но он прекрасно видел, что она ничуть не сердится. По тому, как она ответила на поцелуй, он прекрасно понял, что и она тоже соскучилась, что и она не может без него.

Он улыбнулся. Всё внутри него ликовало.

Конечно, жалко молодого и глупого Игоря, но ничего тут не поделаешь. В конце концов, он сам напросился.

– И нечего лыбиться! – возмутилась его возлюбленная. – Два дурака мы с тобой, вот кто! Долго мы ещё здесь будем стоять? Поехали!

Ехали они молча. Он ухитрялся вести машину одной левой рукой, в то время как правая нежно поглаживала её кисть, послушно покоящуюся у него на колене.

Припарковаться он было хотел на своём обычном месте, прямо напротив её подъезда, но Олеся не дала ему этого сделать.

– Понимаешь, – объяснила она, – я боюсь, вдруг Игорь что-нибудь заподозрит, ты вон ему целую бочку арестантов наговорил, я бы лично уже давно засомневалась.

– Да нет, всё было вполне убедительно…

– А вдруг он решит проверить? Дом, где я живу, он уже запомнил и машину твою прекрасно знает. Представляешь, если он ночью подъедет и её увидит…

– А ты почему этого боишься? – лукаво спросил он.

– Прекрасно знаешь почему. Во-первых, я дорожу этими отношениями. Может, я и вправду за него замуж выйду. А во-вторых, это вообще нехорошо, разве не так?

– Так, – согласился Гордин, послушно давая задний ход.

– А мне интересно, – вдруг сказала Олеся, – неужели твоя жена верит всей этой лапше, которую ты ей постоянно вешаешь?

Он молча спрятал «форд» метрах в трёхстах от подъезда, выключил мотор и только после этого ответил.

– Да, она мне безусловно верит, и я тебя очень прошу больше эту тему не обсуждать.

Олеся насмешливо хмыкнула и дёрнула плечиком, но от комментариев всё-таки удержалась.

Они вышли из машины и пошли к дому, держась за руки.

– Смотри, как красиво! – остановила его Олеся, любуясь причудливой светотенью, возникшей от освещённой одиноким фонарём листвы. – И там тоже…

Он вслед за ней поднял голову и посмотрел вверх, на тёмное, видневшееся сквозь переплетение веток небо.

Желтоватая, почти полная луна слегка насмешливо, как ему показалась, наблюдала за ними оттуда.

Постояв минутку, они двинулись дальше.

Им и в голову не могло прийти, что в нескольких метрах от них, за стволом этой же самой липы, около которой они только что останавливались, в густой, непроницаемой её тени, стояла Люба и, до крови закусив губу, огромными, в пол-лица глазами наблюдала, как они, по-прежнему не разнимая рук, исчезают в темноте подъезда.

Глава пятидесятая

Объяснение

Она была почти раздета,И, волю дав шальным ветвям,Деревья в окна до рассветаСтучались к нам, стучались к нам.А. Рембо

Олеся была существом парадоксальным. Причём парадоксальность эта присутствовала буквально во всех её проявлениях. В ней, скажем, поразительным образом уживалась невероятная, граничащая с цинизмом практичность и одновременно почти романтическое, порой даже возвышенное восприятие жизни. Или, предположим, будучи твёрдо убеждённой, что все вокруг (особенно мужики!) беспрестанно врут, она при этом была готова поверить любой ахинее, какую бы ни нёс человек, чем-либо вызвавший её симпатию. Также, являясь безусловным типичным эгоцентриком, Олеся была способна на удивительную душевную щедрость, доходящую иногда до абсурда.

Что же касалось работы, то даже и здесь наблюдалось редкое несоответствие, резко выделявшее её среди прочих. Специфика профессии, вынуждающей всячески подлаживаться, подстраиваться под очередного клиента, непостижимо сочеталась в ней с гипертрофированным чувством собственного достоинства, внутренней убеждённостью, что её должны добиваться, носить на руках.

Столь же парадоксальными были и её отношения с Гординым. Она то страстно любила, то столь же истово ненавидела его, будучи не в состоянии простить, что он не принадлежит ей всецело. Она мечтала полностью посвятить себя ему, но в то же время не готова была пожертвовать даже самой малостью ради