Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

одиноко стоявшего невдалеке, у автобусной остановки, седого, высокого, очень пожилого мужчины.

Человек этот привлекал внимание застывшим обречённым выражением лица. Он стоял очень прямо, опершись на большую суковатую палку, чуть покачиваясь из стороны в сторону, глядя куда-то вдаль и не замечая ничего из царящей рядом с ним суеты.

– Кто это? – спросил Виктор, невольно восхитившись той нечаянной театральностью, с которой этот, рельефно высвеченный поднимающимся солнцем старик возвышался над всеми.

– Ряжский-старший. Отец его. Уже часа два так стоит. С тех пор, как труп увезли. Он тут недалеко живёт, в Раздорах. Единственный сын.

В это время Кириллова отозвали в сторону. Молоденький штатский со значительным выражением лица быстро что-то говорил ему, энергично помахивая рукой в сторону дома. Кириллов выслушал, кивнул, затем всё с той же, поразившей Гордина лёгкостью повернулся к нему.

– Должен идти, Виктор Борисович, – попрощался он. – Надо кое-какие бумаги посмотреть. Вроде нашли чего-то. А вы езжайте себе, чего вам тут делать? Позвоните как-нибудь, пообщаемся, вспомним старое. Вот моя карточка. Успехов вам!

Кириллов ушёл.

Гордин спрятал визитку, подождал ещё немного, наблюдая за довольно бессмысленными, с его точки зрения, действиями каких-то неизвестных ему чинов. Хотел было зайти в дом, но его тут же остановили. Он не стал настаивать. Делать здесь действительно больше было нечего.

Он вернулся к машине, завёл мотор и стал медленно выбираться из толкучки. Проезжая мимо автобусной остановки, где по-прежнему, как засохшее дерево, одиноко раскачивался старый Ряжский, он приостановился и, нажав на кнопку, автоматически открыл окно.

– Вас, может быть, подвезти? – предложил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче.

Старик не ответил. Его застывший взгляд также ничуть не изменился. Он по-прежнему смотрел куда-то в небытие, очевидно видя там что-то, чего больше никому не дано было разглядеть.

– Я могу вас подвезти, куда скажете, – сделал ещё одну попытку Виктор.

На этот раз Ряжский отреагировал. Он на секунду прекратил раскачиваться, медленно повернул свою массивную голову сначала в одну, потом в другую сторону, затем, словно отбрасывая от себя что-то, вдруг резко встряхнул ею, застыл на минуту и, так ни разу и не взглянув на него, вновь вернулся к своему монотонному раскачиванию.

Дальше настаивать было явно лишено всякого смысла.

Виктор нажал на газ и отъехал, поглядывая в зеркальце на удалявшийся силуэт старика. Он становился всё меньше и вскоре совсем исчез из виду.

Скорость на Рублёвке была везде строго ограничена. Правительственная трасса, никуда не денешься. Да он, собственно, и не спешил теперь. Вот сюда он торопился, это правда, рисковал, нервничал, хотя зачем – теперь абсолютно непонятно. Павла Ряжского в это время уже давно не было в живых.

Гордин возвращался в Москву, совершенно ошеломлённый этой неожиданной дикой смертью. Может быть, надо было рассказать Кириллову о том, что их связывало с Павлом?

Но зачем, с другой-то стороны? Какое Настя имеет отношение к этому жуткому убийству! Только замучают девочку, затаскают. А ей и так сейчас предстоит пройти через ад. Он-то, получается, вообще её невольно обманул, когда пообещал, что всё будет хорошо…

Хорошо уже не будет ни при каких обстоятельствах.

Нет, правильно он сделал, что ничего не сказал о Насте.

И что, интересно, теперь произойдёт с этой нездоровой бельгийкой, женой Ряжского? Он, помнится, говорил, что она без него вообще погибнет…

Вот уж беда, подлинная беда!..

А этот его отец – само воплощение горя… Вряд ли он теперь надолго переживёт сына. Видно, что жить ему больше не для чего.

Какой же всё это ужас!

В какое кошмарное, страшное время мы живём…

А он-то всё думает, что важнее, чем его кино, ничего на свете нету. А ведь это куда важнее. Это смерть. Не киношная, а самая что ни на есть настоящая. Конец.

И ведь видно же, какой был умница этот Павел! И совсем ещё молодой… Кому он помешал? Где оступился? Что недодумал?

Да разве же всё предусмотришь!

На самом деле какое это теперь имеет значение?!

Только уже въезжая в город, он вспомнил, что Павел собирался передать ему какие-то деньги и документы на квартиру для Насти. Хотя неизвестно, успел ли он сделать эти самые документы, по телефону он ничего про это не сказал, просто попросил приехать.

Всего-то, кажется, произнёс при этом две или три фразы. Голос звучал немного грустно, на это Виктор обратил внимание. Может, он знал о чём-то? Или что-то предчувствовал? Кто в этом теперь разберётся?

Никто.

В конце концов, всё это уже неважно.

Сейчас было важно только одно – что он скажет Насте?

Глава пятьдесят третья

Люба Гордина на фоне Маяковского

Над невской башней тишина.Она опять позолотела.Вот едет женщина одна.Она опять подзалетела.Л. Лосев

Юра Федорин был в определённом смысле человеком парадоксальным. Изрядная доля цинизма и здорового скепсиса замечательно уживались в его неунывающем характере с романтическими, а порой и весьма сентиментальными настроениями. Именно в таком настроении он и пребывал последнее время, донельзя растроганный возвращением Аллы, казалось уже безвозвратно потерянной для него.

Впервые за свою изобилующую многочисленными романами жизнь Юра наткнулся на женщину, совершенно не желавшую подчиняться привычному для него укладу. Алла, например, категорически восстала против чтения им за завтраком утренней газеты. Она воспринимала это как личное оскорбление, при том, что Юра читал газету за завтраком столько, сколько себя помнил. Скажем, его бывшая жена Зоя, с которой, правда, он прожил совсем недолго, чуть больше месяца, вполне с этим мирилась.

Равным образом Аллу совершенно не устраивал его распорядок дня, как то: позднее вставание, полуночные посиделки и тому подобное. Она была типичным жаворонком, так же как и её Борька, и оба они дружно корёжили и перестраивали холостяцкую Юрину жизнь, в которой находили бесконечное количество подлежащих коррекции несовершенств.

Федорин старался ко всему относиться философски, где мог, шёл на компромиссы и только диву давался, как Алла с её отношением к жизни в семье ухитрилась пробыть несколько лет арабской женой.

Однако перестроечный процесс шёл туго, по крайней мере далеко не так быстро, как ей бы хотелось, и в какой-то момент Алла, очевидно, потеряв всякую надежду на его перевоспитание, исчезла вместе с Борькой без всякого предупреждения.

Юра, искренно любивший их обоих, пометался и пострадал некоторое время, но тем не менее нашёл в этом исчезновении и определённые положительные стороны, в частности с удовольствием вернулся к чтению газеты за завтраком.

Впрочем, удовольствие это было непродолжительным, Алла вернулась так же неожиданно, как и исчезла, и их нелёгкая притирка друг к другу началась по новой. Федорин, сопоставив жизнь с Аллой и без Аллы, однозначно сделал выбор в пользу первой, заключил для себя, что любовь – это большая работа, и с новым энтузиазмом принялся эту работу осуществлять.

Очередной Любин звонок застал его в самый разгар размышлений о грядущих жизненных переменах. К Любе он