Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

всегда относился с симпатией, хотя в принципе любые женские проблемы воспринимал снисходительно, не до конца всерьёз, так как женщины в его понимании были созданиями крайне несовершенными и намного более, чем мужчины, находились в зависимости от своего физического самочувствия.

С Юриной точки зрения, представительницы прекрасного пола постоянно пребывали в состоянии либо беременности, либо менструации, либо в преддверии того или иного, что безусловно влияло на их настроение и крайне затрудняло нормальное общение. Даже Алла, лучший вариант из всех возможных, и та была подвержена каким-то загадочным мигреням, внезапным упадкам сил и прочим женским недомоганиям, так что об остальных и говорить было нечего.

Да, и вообще, если вдуматься, женщин было очень жаль, до чего ж они мало приспособлены ко всем тяготам бытия! Сколько, к примеру, им приходится преодолевать сложностей, чтобы осуществлять такой, казалось бы, простейший физиологический процесс, как мочеиспускание, особенно, скажем, зимой, когда одежды на них напялено целый ворох. А если это ещё где-нибудь вне приспособленного для этого дела места, на природе, предположим. Только подумаешь, представишь себе, уже сердце от жалости сжимается…

Исходя из всего этого, Федорин большого значения прошлому своему разговору с Любой не придал, тем более что сам он был крайне озабочен в ту пору Аллиным отсутствием, да и к тому же Люба, приревновав Гордина к Нонне Поглазовой, явно попала пальцем в небо, невольно подтвердив его не слишком высокое мнение о противоположном поле. Он даже, кажется, забыл рассказать Виктору об этой встрече, так быстро вылетела она у него из головы.

В этот раз, однако, услышав по телефону взволнованный Любин голос и проникнутый идеей сохранения семьи, Юра решил, что дело его чести всячески успокоить её и тем самым помочь Гордину, с которым его связывали не только дружеские и творческие, но теперь ещё и родственные отношения. Он понимал, что Виктор влип, причём влип так глубоко и серьёзно, что любые попытки вмешаться и образумить его в данном случае были совершенно бесполезны.

Размышляя о своём соавторе, Юра вспоминал изречение царя Соломона «и это пройдёт» и тем успокаивался. Он не верил, что Гордин настолько обезумел, что готов бросить в топку этого безумства всю свою наконец-то налаженную жизнь и начать всё заново с женщиной на тридцать с лишним лет моложе. Просто должно пройти какое-то время, чтобы он пришёл в себя. И стало быть, его задача, как ближайшего друга, состоит в том, чтобы сохранить баланс, то есть внушить доверчивой Любе, что ровным счётом ничего угрожающего её семейному благополучию не происходит, это всё чистые её домыслы абсолютно на пустом месте.

Обозначив для себя подобный план, Федорин отчего-то сразу уверился в его успешном осуществлении и потому теперь поджидал жену друга во вполне лучезарном настроении.

Встречу с Любой он назначил на площади Маяковского, в давно облюбованной им и Виктором кондитерской «Делифранс».

Придя немного раньше, Федорин расположился за столиком прямо у окна, откуда были видны площадь и могучий памятник поэту на высоком постаменте.

Он взял себе кофе и спокойно ждал Любу, поглядывая в окошко. Когда-то, в шестидесятых годах прошлого века, у подножия памятника собирались поэты, читали стихи, потом за спиной у Маяковского возник театр «Современник». В общем, жизнь тут бурлила. Теперь же поэты эти уже давно состарились и рассеялись кто куда, «Современник» сто лет назад переехал на Чистые пруды, и один лишь Маяковский так и остался на месте, поглядывая незрячими глазами на то, как меняется вокруг него столица. При этом выражение каменного лица у него было крайне недовольное, почти гневное.

Кое в чём Федорин вполне разделял возмущение революционного поэта, однако детально обдумать свою солидарность с ним, равно как и собственные, отличные от Маяковского претензии, он не успел, поскольку на той стороне площади появилась Люба.

Юра с интересом следил за её приближением. Она шла легко, чуть-чуть наклонив вперёд голову, словно преодолевая сопротивление воздуха.

Федорин обратил внимание, что двое мужчин, шедших ей навстречу, разом обернулись ей вслед. Что и говорить, Люба Гордина безусловно была интересной женщиной. Какого рожна ещё понадобилось Вите, было совершенно неясно. То есть чего лукавить, на самом деле-то ясно, на то он и художник, в конце концов, откуда-то он должен подпитываться, набираться впечатлений, эмоций. Сидя дома с женой, это не очень-то получается, понятное дело…

Непонятно только, почему теперь он, Юра, должен всё это расхлёбывать.

Федорин неодобрительно покачал головой, по-прежнему неотрывно глядя на переходящую площадь Любу. На фоне монументального Маяковского она вдруг показалась ему совсем маленькой и беззащитной.

В очередной раз пришло ему в голову, до чего же вообще эти удивительные существа – женщины – плохо адаптированы к жизни. Вон как она идёт, похожая на какую-то странную птицу в своём развевающемся чёрном плаще, с этой своей наклонённой вперёд головой! Сразу понятно, что с ней что-то не то. Отсюда видно, как она напряжена, даже морщится. Наверняка у неё либо мигрень, либо менструация, а может, и то и другое вместе… Вот и успокаивай её теперь, убеждай, что чёрное – это белое…

Юра вдруг почувствовал, что ему до того стало жалко Любу, а в её лице всех этих бедных, совершенно неприспособленных женщин, что глаза у него повлажнели.

Он тут же взял себя в руки. Главное, не распускаться и не забывать про сверхзадачу.

Люба прошла мимо окна, за которым он сидел, прямо к входной двери, так и не заметив его. Сейчас, когда он близко разглядел её, он ясно увидел, что она была очень взволнованна. Видимо, будет жаловаться и плакать.

Юра не выносил женских слёз. Но ничего уже не поделаешь, придётся потерпеть. И это пройдёт.

– Я всё знаю, Юра, – сказала Люба, не успев усесться за столик. – Так что давай не будем терять времени и ходить вокруг да около.

– Что ты знаешь? – напрягся Федорин, замечательное настроение которого вдруг стало быстро меняться к худшему.

Разговор, судя по тому, как он начался, явно предстоял тяжёлый, надо было держать ухо востро, не поддаваться ни на какие подвохи и выкручиваться до последнего во что бы то ни стало.

– Всё, – повторила Люба. – Я даже её видела. То есть я их видела. Обоих. Я узнала её адрес и поехала туда. И я видела, как они шли к ней домой. Сегодня ночью, когда Витя будто бы на съёмках был.

Она говорила быстро, деловито, обдуманно. Федорин слушал её с возрастающим удивлением. Это было похоже не столько на мольбу о помощи, сколько на сухой отчёт о произошедшем.

– Что меня интересует сейчас, так это подробности. Я хочу понять, насколько глубоко он увяз. Как давно это происходит? Когда точно началось? Короче, всё, что ты знаешь.