Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

Если ты действительно Витин друг, то ты ему поможешь. Это единственный путь ему помочь. Я совершенно не собираюсь расставаться с мужем. Не для того я выходила за него замуж, чтобы он меня бросал из-за какой-то писюхи. Ты, кстати, я слышала, жениться собрался?

– Ну да, – ошарашенно кивнул Юра. – Собираюсь.

Ему совершенно расхотелось выкручиваться и в чём либо убеждать Любу Гордину. Стало очевидно, что она совершенно не нуждалась в его жалости или в утешениях. С ней, как ни странно, всё было в порядке.

– Ты, конечно, понимаешь, что твоя будущая жена и моя дочь Настя – сводные сёстры? – продолжала тем временем Люба. – Ведь ты, наверное, знаешь, что Витя официально удочерил Настю, после того как мой бывший муж от неё отказался?

– Ну да, – опять сказал ничего не понимающий Федорин.

– Так что я надеюсь, что они теперь будут общаться, дружить. Ни у той, ни у другой ведь больше никого нет – в смысле, ни братьев, ни сестёр.

– Конечно, – подтвердил он. – Я только «за».

– Вы бы, например, как-нибудь позвали Настю в гости, чтобы получше познакомиться, она с удовольствием придёт. Она ведь уже взрослая.

– Обязательно позовём! – честно пообещал окончательно потерявшийся в этой женской логике Юра.

Он никак не мог уловить прямой связи между своей будущей женитьбой и Витиной изменой, но для Любы Гординой, судя по всему, она была очевидна.

– Отлично, – удовлетворённо кивнула Люба. – Здоровски. Значит, это мы решили. Ну, а теперь давай рассказывай. Только всё, абсолютно всё, что ты знаешь, без утайки. И не вздумай меня щадить! Я выдержу, ты не бойся.

Федорин поправил очки и печально посмотрел в окно.

Одиноко возвышавшийся посредине площади Маяковский гневно простирал к серому небу свою могучую руку.

– Хорошо, – вздохнул Юра. – Только имей в виду, я на самом деле мало что знаю. Только то, что он мне сам рассказывал. Началось это всё, я так понимаю, уже довольно давно, ты, кажется, тогда на Сейшелы улетела, что ли…

Глава пятьдесят четвёртая

Фильм «Нескончаемые поиски любви». Монашка

И шум ветвей как будто шорох платья,и снег летит, и тишина в квартире,и горько мне теперь твоё объятье,соединенье в разобщённом мире.И. Бродский

Уже больше трёх месяцев прошло после похорон, а Саня всё никак не мог избавиться от этой страшной, постоянно маячившей перед глазами картины – покоящаяся в гробу, словно уменьшившаяся в несколько раз Нора.

Смерть переиграла её во всём, в том числе и в этом последнем сражении за сохранение своей внешности. Уйти так, как она задумала, у Норы не получилось – от её величественной красоты не осталось и следа. Дьявольская болезнь не дала ей никакого шанса, беспощадно сожрала её заживо всю, сохранив только жалкую, совершенно непохожую на неё оболочку.

Саня впервые переживал гибель близкого человека и абсолютно потерялся, вплотную столкнувшись с тем, с чем невозможно было бороться, что нельзя было ни понять, ни принять.

Его руки всё ещё помнили её, как он как-то записал в дневнике, «нежно-увядающую кожу», и пряный запах этой нежной кожи по-прежнему окружал его и не давал покоя, теребил, тревожил, заставлял вскакивать по ночам.

Он с недоумением и тоской озирался в навалившейся душной темноте, пытаясь осознать себя, а в ушах его по-прежнему стоял жуткий стук молотков, навсегда забивающих в гроб неестественно громадные гвозди, а перед глазами ворочалась мёрзлая, тяжёлая, с трудом поддающаяся лопатам земля.

Встречаться с кем бы то ни было, включая Тошу и Марину, он категорически не хотел, не хотел ничего рассказывать, объяснять, а тем более выслушивать соболезнования от людей, пусть даже и близких, но не имеющих ни малейшего отношения к ним с Норой. Это было его горе, и он никого не собирался впускать в него.

Волик отправил его во внеочередной отпуск, всячески рекомендуя уехать, но Саня никуда так и не поехал, а большую часть подаренного времени провёл в собственной комнате, читая что-то и тут же забывая прочитанное.

В университете, сославшись на тяжёлые семейные обстоятельства, он взял академический, к телефону себя звать запретил и полностью ушёл в полусонное, полуживотное состояние. Он словно впал в долгую зимнюю спячку и осознавал это с каким-то мрачным удовлетворением. Даже комната, которую он уже давно бросил убирать, всё больше в его представлении походила на медвежью, глубоко заваленную снегом берлогу.

Где-то в начале марта на карниз с той стороны окна внезапно уселся снегирь. Саня обратил на него внимание, услышав лёгкий стук за стеклом. Снегирь усердно долбил заледеневший снег своим клювиком, выискивая там что-то, одному ему известное.

Саня подошёл к окну, залюбовался красочной расцветкой снегиря. Тот вдруг поднял голову, и они переглянулись через стекло. Птичка смотрела важно, как будто знала что-то секретное.

Больше снегирь не прилетал, хотя Саня специально насыпал крупы на карниз, но зато с этого дня началось его выздоровление. Следующим утром он первый раз за долгое время проснулся без того ощущения высасывающей пустоты, к которому он уже стал всерьёз привыкать. Ещё через день, послонявшись с утра по комнате, он вдруг решительно устроил генеральную уборку, а под вечер внимательно рассмотрел себя в зеркале.

Человек, отразившийся в нём, был мало знаком Сане. Был он бородат, длинноволос, но самое главное, что в нём поражало, – это выражение глаз. Глаза смотрели по-другому. Это были взрослые глаза.

Спустя неделю Саня позвонил Леди-Скульптор. Он не видел и не слышал её уже почти год, и сейчас, как ни старался, не мог припомнить, каким же образом они расстались тогда, почему перестали видеться. Он легко восстановил в памяти пышные формы и весь античный облик обнажённой Леди-Скульптор, без труда вспоминал, как они замечательно проводили время на широкой скрипучей тахте в углу её мастерской, но отчего этот праздник жизни вдруг прервался, он напрочь не мог сообразить.

Именно это и предстояло выяснить во время намеченного визита. В конце концов, если им было так хорошо однажды, то почему бы не повторить то хорошее. Он ведь почти забыл, как это делается.

А жизнь ведь так коротка и так конечна, это уж он понял чётко.

В мастерскую Саня вошёл с большим букетом цветов и бутылкой шампанского.

– Привет! – радостно начал он и тут же осёкся.

Заготовленная ещё на улице фривольная, полная недвусмысленных намёков, остроумная вступительная речь разом потеряла весь свой смысл в той новой обстановке, которая теперь окружала его.

Всё изменилось в хорошо знакомой ему мастерской. Начисто исчезли все заполнявшие её когда-то эротические скульптуры и заготовки. Равным образом улетучились соответствующие картины и эскизы со стен. Вообще всё ню отсутствовало. Теперь по сторонам висели только несколько икон и пара летних деревенских пейзажей.

Преобразилась и сама хозяйка. Она, правда, по-прежнему носила любимый ею балахон, но был он нынче чёрного цвета и какого-то особого строгого покроя,