Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

июне я посетил Дьепп, там было чудесно… хотя несколько одиноко. В этом году собираюсь в Остенде, только декабрь для Остенде уже поздновато. Чертовски обидно, что мне достался декабрь, а, Джонни?

– Да, – согласился Имс. – Я устроился получше.

– И чем вы занимались, мистер Имс? – осведомилась миссис Лупекс, одаривая его самой чарующей улыбкой. – Уверена, что бы это ни было, вы не изменили делу красоты.

И она многозначительно улыбнулась Амелии, однако та продолжала есть и до конца обеда ни разу не взглянула ни на миссис Лупекс, ни на Джона Имса.

– Я ничем особо не занимался, – ответил Имс. – Гостил у матери.

– Мы тут замечательно проводили время, не так ли, Амелия? – продолжала миссис Лупекс. – Только теперь небо омрачили тучи, и пиршественные огни погасли.

Тут она поднесла к глазам носовой платок и зарыдала, так что все поняли – она вновь намекает на грехи мужа.

Как только закончился обед, дамы и молодой мистер Ропер ушли, оставив Имса и Крэделла у камина с вином – или, в данном случае, с разбавленным джином.

– Ну, Кодль, старина, – сказал один.

– Ну, Джонни, дружище, – ответил другой.

– Какие новости на службе? – спросил Имс.

– Маггеридж совсем распоясался, – ответил Крэделл. (Маггеридж был вторым клерком в комнате, где работал Крэделл.) – Мы собираемся объявить ему бойкот и не разговаривать с ним, кроме как по делу. Но, правду сказать, у меня столько забот здесь, что про службу я особо не думаю. Что мне делать с этой женщиной?

– Делать?

– Да, что мне с ней делать? Как себя вести? У Лупекса очередной приступ ревности.

– Но ты же ни в чем не виноват, я полагаю?

– Ну… не могу сказать. Я к ней привязан, вот и вся недолга, чертовски привязан…

– Кодль, дорогой мой, ты же знаешь, что она его жена.

– О да, знаю. Я не собираюсь оправдываться. Да, это дурно – приятно, но дурно. Да только что мне делать? Полагаю, строгая мораль требует, чтобы я отсюда съехал. Но, клянусь Богом, я не понимаю, отчего человек должен вот так оказываться на улице. И я не могу окончательно рассчитаться с мамашей Ропер. Кстати, старина, кто подарил тебе золотую цепочку?

– Старый семейный друг в Гестуике. Правильнее сказать, человек, который говорит, что знал моего отца.

– И он подарил тебе цепочку, потому что был знаком с твоим родителем! А часы на ней есть?

– Да, вот часы. Дело было не совсем так. У него вышла некая неприятность с быком. По правде сказать, это был лорд Де Гест. Оригинал преизряднейший, Кодль, но до чего же капитальный малый. Мне предстоит отобедать с ним на Рождество.

И Джонни рассказал старую историю с быком.

– Эх, вот бы мне встретить лорда на поле с быком, – сказал Крэделл.

Мы, правда, можем усомниться, что мистер Крэделл, исполнись его желание, заслужил бы часы.

– Видишь ли, – продолжал Крэделл, возвращаясь к теме, на которую ему приятнее всего было говорить, – я не виноват в дурном поведении Лупекса.

– А кто-нибудь говорит, что виноват?

– Нет, никто не говорит. Но они так думают. Когда он рядом, я почти не смею с ней говорить. Она взбалмошна и неосмотрительна, как все женщины, и берет меня под руку и все такое, ты понимаешь. Его это бесит, но, честное слово, я не думаю, что у нее на уме что-нибудь нехорошее.

– Я думаю, ничего такого у нее на уме нет.

– Ну, может, нет, а может, есть. Всем сердцем надеюсь, что нет.

– И где он сейчас?

– Строго между нами, днем она ходила его искать. Если он не даст ей денег, она не сможет оставаться здесь, но и съехать тоже не сможет. Если я кое-что тебе открою, ты никому не скажешь?

– Конечно.

– Я ни за что не хотел бы, чтобы об этом узнали. Я одолжил ей семь фунтов десять шиллингов. Потому-то и задолжал мамаше Ропер.

– В таком случае ты свалял дурака.

– Я так и знал, что ты это скажешь. В тебе нет ни капли настоящей романтики. Если бы я любил женщину, то отдал бы ей последний пиджак со своего плеча.

– Я бы поступил лучше, – ответил Джонни. – Я бы отдал ей сердце. Я дал бы изрубить себя в куски за девушку, которую люблю, но не за чужую жену.

– Это дело вкуса. Однако сегодня она ходила к Лупексу на Друри-лейн. Там произошла ужасная сцена. Он собирался покончить с собой посреди улицы, и она говорит, это все от ревности. Вообрази, каково мне. Я все время как на вулкане. Он может заявиться в любой момент, ты же понимаешь. Но, честное слово, даже ради спасения моей жизни я не могу ее покинуть. Если я от нее отвернусь, она останется без единого друга. А как поживает Л. Д.? Вот что я тебе скажу – у тебя будут неприятности с божественной Амелией.

– Ты так считаешь?

– Да, клянусь Богом! Но как поживает Л. Д.?

– Л. Д. обручена с неким Адольфусом Кросби, – медленно проговорил бедный Джонни. – Сделай милость, никогда больше мне о ней не говори.

Крэделл присвистнул.

– Так вот отчего ты как в воду опущенный! Л. Д. выходит за Кросби! Погоди, это ж тот самый, который будет новым секретарем генерального комитета. Старый Фуффел-Тьфуффел, их бывший председатель, перешел к нам. В Г. К. перетряска, и этот Кросби получил место секретаря. Везунчик, а?

– Я ничего не знаю про его везение. Он из тех, кто внушает мне ненависть с первого взгляда. У меня такое чувство, что я еще доживу до того, чтобы накостылять ему по шее.

– Значит, так дела повернулись? Полагаю, Амелия теперь добьется своего.

– Вот что я тебе скажу, Кодль. Я скорее вылезу через чердак и брошусь с крыши, чем женюсь на Амелии Ропер.

– Ты с нею после возвращения разговаривал?

– Мы не обменялись ни словом.

– Тогда поверь, у тебя впереди неприятности. Амелия и Мария… миссис Лупекс, я имею в виду… сейчас не разлей вода, и они о тебе говорили. Мария… то есть миссис Лупекс… все мне передала. Тебе надо ходить опасно, старина.

Имс не имел желания дальше обсуждать этот вопрос, поэтому молча прикончил свой стакан разбавленного джина. Однако Крэделл, находивший в своих обстоятельствах некоторый повод для гордости, скоро вернулся к разговору о себе.

– Клянусь Богом, я не знаю случая, чтобы кто-нибудь попадал в такой переплет, – сказал он. – Она ждет от меня защиты, но что я могу сделать?

Наконец Крэделл поднялся и объявил, что должен пойти к дамам.

– У нее нервы расшатаны, и она плохо себя чувствует, если ее некому